Ганнибал

Имя Александра Македонского мы вспомнили здесь не случайно. Разумеется, между Гасдрубалом Красивым и полубогом, воспитанным Аристотелем, существовала известная дистанция, однако это была именно дистанция, а не бездна. Иными словами, чуть меньше века спустя после Александра его подвиги стали будничной действительностью. Утрата значения полиса и переход к государственным, в современном смысле слова, масштабам; присоединение новых земель с богатой культурной традицией и создание новых полюсов культурного влияния, воплотившееся в основании новых метрополий; проведение в жизнь политики слияния с коренными народами покоренных земель, их ассимиляции — одним словом, все то, что изобрел гений Александра для обновления античного мира, отныне принималось к исполнению каждым крупным государственным деятелем. Как Александр женился на иранской царевне Роксане, так и Гасдрубал взял в жены иберийскую принцессу. Позже, как мы увидим, этому примеру последовал и Ганнибал. Город Акра Левка, основанный тестем, не сумел обрести значения символа, и тогда зять основал на том же побережье, только южнее, на стыке Андалусии и Леванта, на месте, как будто нарочно созданном для крупного порта, новую столицу, которую римляне называли Новым Карфагеном (теперешняя Картахена). Сам же основатель дал ей имя Qart Hadasht — новый город, подчеркивая преемственность со «старым» Карфагеном. Удивительная судьба ожидала этот семитский топоним! Последователи Христофора Колумба в начале XVI века н. э. присвоили его крупному порту на побережье Карибского моря, в стране, которой только предстояло стать Колумбией, словно протянули сквозь века и океаны образ древнего Карфагена. Слабое, но все же утешение романтикам от истории, которые до сих пор не желают расстаться с химерической мечтой доказать, что Америку открыли еще современники Ганнибала.

Возможно, в результате раскопок, которые сегодня полным ходом идут в Картахене (S. Ramallo, 1992), удастся обнаружить под римскими слоями хоть какие-нибудь следы дворца, возведенного Гасдрубалом. Этим дворцом в 133 году, спустя столетие после его постройки, еще восхищался Полибий [36] . Греческий историк отмечал пышность сооружения, которая, добавляет он, возможно, указывала на монархические замашки его владельца (X, 10, 9). Подробное описание города, которым открывается рассказ о его осаде Сципионом в 210 году [37] , позволяет нам довольно точно представить себе главные сооружения новой столицы, основанной Гасдрубалом. На востоке на высоком холме, господствующем над заливом, поднимался храм Эшмуна-Асклепия, а на западе, согласно законам симметрии, высился «царский» дворец, расположенный на противоположном берегу искусственного канала, соединявшего неглубокие воды лагуны с хорошо охраняемым заливом. Но вот где располагались верфь и арсенал, необходимые в этом городе, игравшем роль «сейфа», в котором копились богатства, добываемые Баркидами в Испании, главным образом серебро с ближайших рудников, мы не знаем. Полибий (XXXIV, 9, 8-11) утверждает, что еще век спустя на этом руднике трудилось 40 тысяч рабочих — вернее сказать, рабов, — добывавших римскому народу по 25 тысяч драхм ежедневно.

36

По-видимому, ошибка автора. Полибий был в Испании два раза. Первый раз, когда он собирал материал для истории Второй Пунической войны. Это было, вероятно, в 151 г. до н. э., когда Сципион Эмилиан был военным трибуном в Испании. Второй раз он побывал в этой стране на закате своих дней в 133 г. до н. э. Плодом этой поездки была книга «Нумантинская война». Картахену историк осматривал именно в первый раз.

37

Взятие Нового Карфагена сейчас относят к 209 г. до н. э.

После предпринятой еще Гамилькаром реорганизации работы на рудниках сьерры Морена в Гадесе стали чеканить монету из серебра более высокой пробы. Очевидно, эти рудники функционировали еще до появления в Испании Баркидов и снабжали металлом монетный двор Карфагена, о существовании которого мы можем лишь строить предположения, поскольку самих монет не сохранилось. Зато обнаружено множество монет, отчеканенных в Гадесе, Секси (Альмуньекаре) и на Ивисе. Изучение монет эпохи Баркидов неразрывно связано с важной проблемой, далеко выходящей за рамки чисто нумизматического интереса. Самостоятельная чеканка монеты является одним из критериев оценки характера власти, установленной Гамилькаром и его последователями в Испании. Иными словами, можно ли считать, что Баркиды создали в Испании монархию эллинистического типа по образцу государств, основанных эпигонами Александра? На аверсе одной из монет — двойном сикле со слоном на реверсе — мы видим изображение мужчины с булавой в образе великого божества Геракла-Мелькарта, которому поклонялись в Гадесе, но нет никаких оснований утверждать вслед за некоторыми историками (G. et С. Picard, 1970, р. 213; см. также Е. Acquaro, 1983–1984, pp. 83–86), что перед нами портрет Гамилькара. Еще интересней другая монета, датируемая теми же годами. Опять-таки мы не можем с уверенностью говорить, что на ней запечатлен облик Гасдрубала, ни одного портрета которого не сохранилось, однако по способу изображения ее аверс очень близко напоминает монеты, чеканившиеся при Птолемее Сотсрс — царе из династии Лагидов. Правда, у Лагида более резкие черты и более энергичное выражение лица, однако и тут и там мы видим совершенно одинаковый профиль, украшенный диадемой, и равно «царскую» посадку головы. И хотя споры об идентификации этих персонажей все еще ведутся, а лучший испанский специалист по исторической нумизматике считает, что они изображают безбородый вариант Геракла-Мелькарта (L. Villaronga, 1973, pp. 143–145; 1979, p. 105), самый тип этих монет может рассматриваться как лишнее доказательство в далеко не закрытом «досье по делу царства Баркидов».

Действительно, определение политического статуса пунической Испании и природы ее взаимоотношений с карфагенской метрополией остается одной из труднейших проблем. Внешние признаки «монархии», такие, как роскошный дворец или самостоятельная чеканка монеты, как уже убедился читатель, слишком туманны и противоречивы. Ничем не может нам помочь и археология. Остается последнее — обратиться к письменным источникам, главным образом к Полибию и Диодору, которые сами в большей или меньшей мере испытали на себе воздействие римской анналистики, создаваемой «по горячим следам». У таких авторов, как Фабий Пиктор, тенденциозность видна даже в изложении фактов. Римский сенатор выражал точку зрения тех членов курии, которые считали необходимым поддержание «status quo» в отношениях с Карфагеном. По их мнению, следовало любой ценой провести размежевание между пунической метрополией и Гамилькаром и особенно его последователями Гасдрубалом и Ганнибалом, доказав, что Карфаген не несет никакой ответственности за предприятие этих «авантюристов», которые якобы действуют на свой страх и риск и преследуют исключительно личные цели. Особенно знаменательно выглядит в этой связи передаваемый Полибием (III, 8) рассказ Фабия Пиктора о том, как Гасдрубал захватил власть в Испании. По мнению римского историка, после смерти Гамилькара, когда армия выбрала своим командующим его зятя, последний отправился в Карфаген и попытался совершить там нечто вроде переворота, отменив действующую конституцию и навязав монархическую форму правления. Однако олигархи, держащие в своих руках Совет старейшин, провалили эту попытку, и Гасдрубалу пришлось вернуться в Испанию, где он отныне правил как самодержец, абсолютно не связанный с карфагенским сенатом. Полибий, правда, от себя добавляет, что лично он в эту версию не верит и упрекает Фабия Пиктора в непоследовательности. Однако его недоверие касается в основном предположения о том, что все Баркиды — от Гамилькара до Ганнибала — действовали по собственной инициативе и втянули Карфаген во Вторую Пуническую войну против воли метрополии. Анализируя поведение Гасдрубала, Полибий опять-таки подвергает сомнению тот факт, что зять Гамилькара порвал всякие отношения с родиной-матерью, но в то же время, глядя на его дворец, допускал, что Гасдрубал мог питать определенные надежды на царскую власть.

В целом римский сенат, очевидно, воспринимал Гасдрубала как эллинистического басилевса. Во всяком случае, именно к нему, а отнюдь не к карфагенскому сенату обратились patres Romani [38] с посольством, имевшим весьма серьезные последствия. Договор, явившийся на свет в результате этого дипломатического шага, закрепил ограничения в деятельности пунийцев на территории Иберийского полуострова. В дальнейшем нарушение этих ограничений и послужило началом Второй Пунической войны.

38

Patres Romani — отцы — официальное название римских сенаторов.

Мы помним, что еще Гамилькар принимал в 231 году римское посольство, тогда озабоченное лишь сбором информации. Помним мы также, что римлян вполне удовлетворил ответ, данный главой дома Баркидов: он-де трудится, дабы Карфаген мог расплатиться с Римом. Летом или осенью 226 года Рим направил в Испанию, на сей раз уже для встречи с Гасдрубалом, еще одну миссию, облаченную уже совсем другими полномочиями. По всей вероятности, встреча состоялась в Новом Карфагене. Наш единственный источник — Полибий (II, 13, 7) — в нескольких словах сообщает, что стороны приняли соглашение, по которому карфагенянам запрещалось «с оружием в руках переправляться через реку Ибер». Мы думаем, было бы ошибкой воспринимать эту статью договора как существовавшую в таком вот одностороннем виде, без противовеса, поскольку это означало бы, что Рим просто явился диктовать свою волю Гасдрубалу. Наверняка в договоре фигурировала и еще одна статья, ограничивавшая и римскую инициативу. Как бы там ни было, Гасдрубал, скорее всего, чувствовал себя довольным, ведь договор провозглашал официальное признание всего, чего достиг за 10 лет в Испании Карфаген, и открывал богатые возможности для усиления его гегемонии в областях, лежащих к югу от Эбро. Разумеется, в случае, если Полибий называл Ибером именно ту реку, которую мы сегодня зовем Эбро.

Конечно, мы не можем обойти вниманием вопрос о причинах, толкнувших Рим к этому дипломатическому демаршу, тем более что у нас имеется суждение Полибия на этот счет. По мнению греческого историка, римских сенаторов подвигла к переговорам с Гамилькаром усиливавшаяся галльская угроза. Они стремились обеспечить безопасность со стороны карфагенской Испании прежде, чем займутся кельтами в долине По (Полибий, II, 22, 9-11). Отмеченный рядом историков (G. Picard, 1967, р. 94) факт, что масштабные операции против галлов начались лишь через год после подписания договора от 226 года, ничего в этой аргументации не меняет. Кельтское давление на цизальпийские области и север Этрурии ощущалось весьма сильно. Но если в год подписания договора с Гасдрубалом это давление носило латентный характер, то уже весной 225 года оно резко перешло в активную фазу. Со склонов Апеннин лавиной скатились галлы из долины По, бойи из окрестностей Болоньи, медиоланские инсубры, пьемонтские таврины, к которым присоединились отряды заальпийских кельтов (гезатов) (Полибий, II, 23). Армия в 50 тысяч пеших и 20 тысяч конных воинов, оснащенная колесницами, обрушилась на Этрурию. Она уже подошла к Клузию (ныне Кьюджа), от которого до Рима оставалось всего три дневных перехода, когда их встретили римские войска. Сражение шло с переменным успехом, однако в конце концов римляне под командованием консулов Л. Эмилия Папа и Г. Атилия Регула разбили галльские орды на этрусском побережье, на высоте мыса Теламон, чуть севернее Коссы. Г. Атилий Регул заплатил за эту победу своей жизнью (Полибий, II, 28–31). Но Рим не удовлетворился тем, что галлов удалось остановить, и уже через два года, в 223 году, римская армия переправилась через По и заняла страну инсубров. Еще некоторое время спустя консул М. Клавдий Марцелл — с ним нам еще предстоит познакомиться ближе при описании Второй Пунической войны — после решительной победы при Кластидии (ныне Кастеджо) взял Милан. Сразу после этого в Цизальпинской области появились первые римские колонии — Плаценция и Кремона. Наконец, в 220 году, уже перед самым началом Второй Пунической войны, завершилось сооружение Фламиниевой дороги, названной в честь своего создателя цензора Гая Фламиния и открывавшей кратчайший путь от Рима до долины По и Римини. Полибий, подробно описавший «галльскую войну», ничуть не заблуждался относительно ее важного значения. Он понимал, что поддержка кельтов представлялась Ганнибалу одним из обязательных условий, обеспечивших стратегический успех его предприятия.

Любопытно, что о другом побудительном мотиве, который наряду с галльской опасностью мог, по мнению новейших исследователей, заставить римлян явиться в 226 году с дипломатической миссией к Гасдрубалу, греческий историк даже не упоминает. Выше мы уже дали краткий обзор активного вмешательства греков в жизнь племен Иберийского полуострова начиная с VII века. После основания в начале VI века фокейской колонии проникновение греков на полуостров активизировалось, около 600 года до н. э. они заложили город Массилию, а вслед за тем Эмпории. И если римлянам в Испании защищать было особенно нечего — кроме, может быть, Сагунта, однако, как мы скоро увидим, в связи с Сагунтом возникает весьма щекотливый вопрос датировки, — то этого никак нельзя сказать о массилийцах, весьма дороживших своими торговыми позициями на испанском Востоке, простиравшимися вплоть до Андалусии. «Кругосветное» плавание Пифея, предпринятое около 300 года, служит лишним подтверждением того, что обитатели Массилии не обходили своим вниманием иберийское побережье. Впрочем, зоной их главных интересов оставалась Каталония, где располагались старательно опекаемые своими древними основателями Эмпории и Рода. Поэтому можно предположить, что предел карфагенской экспансии в Испании, зафиксированный договором по течению Эбро, на севере полуострова, на самом деле устанавливался с учетом требований массилийцев. Возникает вопрос: имели ли греки свои интересы в Сагунте, расположенном на севере Валенсии, то есть гораздо южнее устья Эбро? Кажется вполне допустимым, что этот иберийский порт, стоявший в устье реки Палансии, служил одной из главных перевалочных баз для фокейских купцов. Увы, немногословие, а порой и просто глухое молчание наших источников нередко рассматриваются современными историками как стимул к выдвижению чересчур смелых гипотез. В самом деле, нет никаких доказательств того, что Сагунт отказался признать гегемонию пунийцев во главе с Гасдрубалом (G. Picard, 1967, р. 95), а предположение (Тит Ливий, XXI, 7, 2; Страбон, III, 159), что в древности Сагунт был греческой колонией ионийского Закинфа (ныне Занте), вообще может оказаться мифом, порожденным сходной топонимией обоих населенных пунктов. Все, что нам известно, — это то, что в те годы Сагунт находился под протекторатом Рима. Полибий (III, 30, 1) утверждает, что этот альянс образовался за много лет до того, как Ганнибал возглавил карфагенскую армию, то есть до 221 года. По поводу точной датировки этого события мнения историков разделились. Одни считают, что его следует отнести к 231 году, когда Гамилькар принимал первую римскую дипломатическую миссию, другие полагают, что Сагунт попал под опеку римлян после 226 года, когда Гасдрубал подписал с ними свой договор. Но как в одном, так и в другом случае, а в последнем даже больше, возникает противоречие с условиями договора, согласно которому в зону карфагенского влияния включались все земли южнее Эбро. Опять-таки, если Ибер, о котором пишет Полибий, это и в самом деле Эбро, а не Хукар, как остроумно предположил Жером Каркопино. К этой с виду привлекательной гипотезе мы еще вернемся.

Между тем ход событий, которые неизбежно вели к новому великому противостоянию Карфагена с Римом, все убыстрялся. В последние годы своего испанского «проконсульства» Гасдрубалу, с успехом продолжавшему проводить политику ассимиляции коренного населения, похоже, удалось присоединить обитавшие поблизости от Сагунта иберийские племена, в частности турболетов. Но вскоре, вероятно, в начале 221 года, он погиб. Как и в случае смерти Гамилькара, источники расходятся в подробностях этого события. Полибий (II, 36, 1), которого личность Гасдрубала совсем не интересовала, «разделался» с явно не любимым им персонажем в двух строках, сказав, что он заплатил жизнью за нанесенные кому-то личные обиды. Согласно другой традиции, основоположником которой стал Тит Ливий (XXI, 2, 6), Гасдрубала прикончил в его картахенском дворце слуга, отомстивший карфагенянину за смерть своего бывшего хозяина, иберийского князька, убитого по его приказу. Ну и, наконец, в «Пунике» Силия Италика (1, 169–181) мы найдем красочное описание гибели бесстрашного героя под самыми изощренными пытками — отличный образчик причудливого нагромождения деталей, которым в поисках патетики так увлекалась латинская поэзия века Флавиев [39] .

39

Гасдрубал, как передают все наши источники, был убит в собственном дворце. У Ливия: «Кто-то из варваров, озлобленный казнью своего господина, убил Гасдрубала на глазах у всех, а затем дал схватить себя окружающим с таким радостным лицом, как будто избежал опасности; даже, когда на пытке разрывали его тело, радость превозмогла в нем боль и он сохранял такое выражение лица, как будто он смеется» (XXI, 2).

Ганнибал

После смерти Гасдрубала солдаты единодушно выбрали главнокомандующим испанской армией Ганнибала. Карфагенское народное собрание утвердило этот выбор. Старшему сыну Гамилькара исполнилось тогда 26 лет.

В знаменитом отрывке, который мы позволим себе процитировать без сокращений, Тит Ливий (XXI, 4) попытался взглянуть на Ганнибала глазами ветеранов испанской армии: «Старым воинам показалось, что к ним вернулся Гамилькар, каким он был в лучшие годы своей жизни: то же мощное слово, тот же повелительный взгляд, то же выражение, те же черты лица! Но Ганнибал вскоре достиг того, что его сходство с отцом сделалось наименее значительным из качеств, которые располагали к нему воинов. Никогда еще душа одного и того же человека не была столь равномерно приспособлена к обеим, столь разнородным обязанностям — повелению и повиновению; и потому трудно было решить, кто им больше дорожил — полководец или войско. Никого Гасдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим другим начальством не были более уверены в себе и храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же был осмотрителен в самой опасности. Не было такого труда, от которого бы он уставал телом или падал духом. И зной, и мороз он сносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия; выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь — покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов, при том он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спит на голой земле среди часовых и караульных. Одеждой он ничуть не отличался от ровесников, только по оружию и коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставлял за собой прочих; первым устремлялся в бой, последним покидал поле сражения. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пунийское вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь. Будучи одарен этими хорошими и дурными качествами, он в течение своей трехлетней службы под началом Гасдрубала с величайшим рвением исполнял все, присматривался ко всему, что могло развить в нем свойства великого полководца».

Мы не могли удержаться, чтобы не привести целиком эту пространную цитату, замечательную во многих отношениях. Прежде всего она замечательна своими литературными достоинствами, которых не в состоянии полностью затмить даже перевод. Но особенно интересен этот отрывок тем, что приоткрывает перед нами некоторые тайные пружины римской историографии, приходившие в действие всякий раз, когда речь в ней заходила о Ганнибале. Сам же Тит Ливий недаром считается одним из самых авторитетных римских историков. Итак, он набросал перед читателем, если можно так выразиться, типовой портрет молодого воинского начальника. Впрочем, целым рядом черт этот портрет выходит за рамки стереотипа, очевидно, благодаря авторским заимствованиям у прямых очевидцев описываемых событий — таких, как Сосил или Силен (на последнего Тит Ливий порой ссылается), или посредников, таких, как Целий Антипатр. Но субъективность историка с головой выдает попытка очернить «моральный облик» юного Ганнибала, хотя бы потому, что он «награждает» своего героя пороками, которых тот еще просто не успел проявить. Знаменитая фраза cum hoc indole virtutum atque vitiorum triennio sub Hasdrubale meruit [40] (XXI, 4, 10) звучит заключительным аккордом этого «программного» опуса, и автора, похоже, ничуть не смущает тот факт, что он в своих оценках забегает далеко вперед. Объясняется все это достаточно просто. Открывая свою третью «декаду», почти целиком посвященную войне с Ганнибалом, описанием облика карфагенского полководца, автор как бы заранее предупреждает читателя, что человек, против которого пришлось воевать Риму, был, конечно, гениальным военачальником, но в то же время личностью без всяких моральных устоев. И «inhumana crudelitas» [41] , и «perfidia plus quam Punica» [42] — на самом деле ярлыки, основательность которых мы постараемся проверить, хотя бы путем сравнения с оценками Полибия [43] .

40

Будучи одарен этими хорошими и дурными качествами, он в течение трех лет служил под началом Гасдрубала.

41

Бесчеловечная жестокость.

42

Более чем пунийское вероломство.

43

Характеристика Ганнибала, принадлежащая перу Полибия, великого ученого, лично беседовавшего с боевыми соратниками карфагенского полководца, действительно намного интереснее Ливиевой. К сожалению, автор ее не приводит. Читатель может ознакомиться с ней в предисловии.