Ганнибал

Осада города длилась несколько месяцев. Полибий (III, 17, 10) уточняет, что восемь, и хотя он прекрасно разбирался в осадном искусстве, почему-то никаких подробностей о ходе операции не сообщил, если не считать упоминания о том, что Ганнибал принимал в ней личное участие. Тит Ливий, возможно, почерпнувший информацию у Целия Антипатра, указывает, что в самом начале осады Ганнибал, неосторожно приблизившийся к крепостной стене, получил ранение в бедро (XXI, 7, 10). Отлично укрепленный город, Сагунт доблестно оборонялся. Цитадель занимала западный угол и располагалась на вершине холма, там, где сегодня находится «Bataria dos de Мауо», напоминающая о взятии города наполеоновской армией в 1811 году. Обитатели Сагунта яростно защищались, используя страшное по тем временам оружие — фаларику, своего рода метательное копье, зачастую крупных размеров, с древком, обернутым льняной тканью, пропитанной смолой и серой. Перед тем как метнуть копье, его древко поджигали, так что в полете оно превращалось в настоящую «баллистическую ракету», убивавшую не только огнем, но и трехфутовым железным наконечником (Тит Ливий, XXI, 8, 11). В своей «Пунике» (I, 350–364) Силий Италик с присущей ему патетикой описал разрушительное воздействие фаларики, которую метали из катапульты крупного калибра.

Между тем дипломатия тоже не бездействовала. Как сообщает Тит Ливий (XXI, 6, 8), летом 219 года неподалеку от осажденного Сагунта высадилось римское посольство. Полибий об этой миссии не упоминает, поскольку его рассказ о переговорах касается лишь той встречи, что произошла на зимних квартирах Ганнибала в Новом Карфагене несколькими месяцами раньше. В научной литературе до сих пор дискутируется вопрос, следует ли считать это второе посольство, упомянутое у Тита Ливия — для самого римского историка первое, ибо первое, по его словам, так и не успело выехать до нападения на Сагунт, — тем самым, о котором писал Полибий, негодуя на высокомерие и гневливость Ганнибала. Как бы там ни было, именно Титу Ливию мы обязаны тем, что нам известно содержание состоявшихся переговоров, а также о личности человека, возглавившего миссию с римской стороны. Речь идет о патриции П. Валерии Флакке, бывшем консулом в 227 году и в этом своем качестве занимавшемся подготовкой соглашения с Гасдрубалом, следовательно, хорошо знавшем обстановку в Испании. Ганнибал от встречи с послами уклонился, сославшись на занятость военным руководством. В то же время понимая, что они после этого скорее всего направятся прямиком в Карфаген, он позаботился выслать в метрополию своего курьера с донесением, адресованным группировке, которую Тит Ливий именует «баркидской фракцией» — клану, входившему в состав Совета старейшин и в течение 20 лет неизменно защищавшему интересы семейства Барка.

В Карфагене Валерий Флакк и его коллеги по миссии добились аудиенции у рупора пунийской аристократии и нашего старого знакомца Ганнона, соперника Гамилькара, который в дальнейшем будет преследовать своей враждой Ганнибала на всем протяжении Второй Пунической войны. Речь Ганнона, приводимая Титом Ливием (XXI, 10, 2-13), открывает целую серию выступлений, которые падуанский историк вложил в уста карфагенского сенатора. Раздражительность Ганнона будет нарастать в них крещендо, пока не достигнет кульминации в гневной тираде, произнесенной в 216 году в связи с победой при Каннах, которую старый сенатор назовет пирровой. Ганнибал, вещал он, опасный поджигатель войны, которого надо остановить, пока не поздно, потому что запаленный им в Сагунте пожар в конце концов перекинется на стены Карфагена. И потому, предлагал Ганнон, надо немедленно прекратить всякие военные действия против Сагунта, а Ганнибала выдать римлянам. Совет старейшин состоял главным образом из людей, настроенных к сыну Барки благожелательно, и пылкие речи Ганнона не имели среди них никакого успеха. Совет принял решение ответственность за конфликт возложить на жителей Сагунта. Между тем осада города все продолжалась. Ганнибалу пришлось на несколько недель отлучиться от крепостных стен, потому что в Ламанче и Новой Кастилии вспыхнули волнения среди оретанов и карпетанов, которые, возмутившись слишком активной вербовкой солдат в войска Ганнибала, напали на самих вербовщиков. Осажденным в отсутствие главнокомандующего легче не стало. Руководство операцией Ганнибал на время своего отсутствия возложил на Магарбала, сына Гимилькона, которому предстоит, во всяком случае по версии Тита Ливия, возглавить карфагенскую конницу в битве при Каннах и произнести ставшую исторической фразу. Из своего молниеносного рейда на полуостров Ганнибал, согласно легенде, воспетой Силием Италиком («Пуника», II, 395–456), привез удивительный щит, честь создания которого поэт отдает галисийским бронзовых дел мастерам. Поверхность щита украшали рисунки, изображающие всю историю Карфагена, причем даже с некоторым забеганием вперед: так, один из рисунков посвящался переходу Ганнибала через Эбро, а еще один показывал падение Сагунта. Действительно, осенью 219 года город пал. Последние дни его защитников были ужасны. Доведенные до отчаяния голодом, люди начали поедать тела умерших близких, а потом оставшиеся в живых воины запалили гигантский костер и бросились в него вместе с женами и детьми (Августин, «Град Божий», III, 20). Победителям досталась богатая добыча, которую они поделили на три части: солдаты получили пленных, драгоценности были отправлены в Карфаген, а золото и серебро Ганнибал оставил себе. Он копил средства для будущих походов.

Объявление войны

Весть о падении Сагунта вызвала в Риме сильнейшее волнение, тем большее, чем яснее все кругом понимали: римляне не сделали почти ничего, чтобы прийти на помощь городу, признавшему римский протекторат. Вопреки утверждению Полибия, который с большой живостью называет это сообщение «подлыми сплетнями, словно подслушанными в лавке брадобрея» (наш современник сказал бы в этом случае: в очередях болтают), выдуманными Сосилом Лакедемонянином и каким-то Хереем, о котором нам неизвестно ничего, в сенате все-таки состоялось бурное обсуждение вопроса, поскольку, несмотря на испытанное унижение, в сенате не было единства по вопросу об объявлении Карфагену войны (Полибий, III, 20, 5).

Близился к концу 219 год, а в это время партия Фабиев, традиционно настроенная против активной политики в Средиземноморье вообще и в Испании в частности, все еще удерживала в сенате сильные позиции. Однако в последние несколько лет с Фабиями все острее соперничала группировка Эмилиев, сумевших захватить управление первостепенными магистратурами. После победы над галлами на мысу Теламон, одержанной в 225 году, Эмилиев стала поддерживать и демократическая партия в лице Г. Фламиния, консула 223 года. Их устремления сводились к ослаблению роли консервативной аристократии, составлявшей в сенате большинство. Начиная с 222 года влияние Эмилиев в сенате и в органах исполнительной власти Рима беспрерывно росло, как, впрочем, и влияние еще одной выдающейся патрицианской фамилии — Корнелиев Сципионов. В 219 году консулами были выбраны Л. Эмилий Павел и от плебеев — М. Ливий Салинатор, но, как мы уже видели, их внимание поглотила война в Иллирии против Деметрия Фаросского. В следующем, 218 году консулами стали П. Корнелий Сципион — отец Публия Африканского, и Семпроний Лонг, как и его коллега, ярый противник Карфагена.

Относительно даты заседания сената мнения источников расходятся. Силий (Г, 675–694) и Тит Ливий (XXI, 6, 5–6) считают, что оно состоялось сразу после получения известия об осаде Сагунта, а Зонара (8, 22), кратко пересказывающий Диона Кассия, сообщает, что сенаторы собрались после сдачи города и отправки второго посольства, что представляется нам более вероятным. Зато все источники, кроме Полибия, единодушны в указании главных действующих лиц разыгравшихся дебатов. Представитель Корнелиев, и далеко не самый последний, Л. Корнелий Лентул Кавдин, «принцепс сената» [47] 220-го и верховный понтифик с 221 года, выступил с предложением о немедленном объявлении войны. Ему противостоял Кв. Фабий Максим Веррукос, дважды консул и цензор 230 года, который вскоре прославит себя в войне с Ганнибалом применением тактики «затягивания», но и до того личность достаточно известная. Он настаивал на отправке еще одного посольства в Карфаген. Именно это предложение получило поддержку сенаторов, и, поскольку возглавить посольство поручили одному из членов клана Фабиев, по всей вероятности, старику М. Фабию Бутеону, могло показаться, что возобладала линия на дипломатическое урегулирование конфликта. Однако в состав посольской миссии, насчитывавшей пять человек, вошли также оба консула 219 года — Л. Эмилий Павел и М. Ливий Салинатор, что сводило шансы договориться практически к нулю [48] .

47

Принцепс сената — первый в списке сенаторов. Звание это было почетно, ибо носивший его считался достойнейшим из сенаторов, но реальной власти не давало.

48

Полибий с полной убедительностью показал, что никакого обсуждения не было — в создавшейся ситуации оно было бессмысленным. Очевидно, все посольство и красивые речи вставлены Ливием, чтобы драматизировать рассказ.

Полномочия и задачи делегации определялись просто. Римляне собирались задать в Карфагене один-единственный вопрос: действовал ли Ганнибал, подвергнув нападению Сагунт, по собственной инициативе или исполнял волю Совета старейшин. В первом случае они намеревались потребовать выдачи Ганнибала, как, впрочем, уже попытался сделать Валерий Флакк, не добившийся, как мы помним, успеха. Если же карфагенский сенат станет покрывать своего полководца, это будет означать, что он одобряет все его действия. Тогда — война.

На сей раз Ганнону слова не дали. С речью перед римлянами выступил сенатор, оставшийся в истории безымянным, но которого Полибий (III, 20, 10) охарактеризовал как самого знающего из своих коллег. Отвечая на заданный вопрос, он выстроил целую систему хитроумной аргументации. Прежде всего, заявил сенатор, иноземной державе не пристало требовать отчета от карфагенского военачальника, который несет ответственность за свои действия только перед своим правительством. Поэтому вопрос сводится, в сущности, к следующему: нарушил или нет упомянутый военачальник, когда атаковал Сагунт, какой-либо договор, заключенный Карфагеном. Единственным относящимся к делу договором следует считать договор Лутация, подписанный с Римом в 241 году по окончании Первой Пунической войны. Однако на Сагунт этот договор не распространяется, поскольку в то время город еще не объявил себя союзником римского народа. Что касается соглашения с Гасдрубалом, подписанного в 226 году, даже если допустить, что положение Сагунта оговаривалось в нем отдельной статьей, то Карфаген не может считать себя ответственным за пакт, заключенный помимо его воли одним из его представителей в Испании и не одобренный карфагенским сенатом. В конечном итоге Карфаген повел себя в том же духе, что и сам Рим, не удовлетворившийся договором между Лутацием и Гамилькаром от 241 года и после народного обсуждения потребовавший ужесточения его условий для карфагенской стороны. Карфагенский оратор закончил свою речь на высокой ноте, практически загнав римских послов в угол. «Дайте наконец вашей душе разрешиться от бремени, с которым она так давно уже ходит!» — воскликнул он, впрочем, может быть, что это образное выражение на самом деле принадлежит Титу Ливию (XXI, 18, 12). Ловкость, с какой карфагенянин поставил их перед необходимостью принять решение немедленно, привела римлян в замешательство. Глава делегации вместо ответа зажал пальцами ткань своей тоги и лишь потом проговорил: «Мы принесли вам на выбор мир и войну. Берите то, что вам больше нравится». Верные себе, карфагенские сенаторы сейчас же «отбили мяч»: мы, дескать, оставляем выбор за вами. Тогда Фабий, выпустив из пальцев складку тоги, произнес: «Мы объявляем войну».

Великие исторические минуты иногда нуждаются в особой режиссуре, в образах, посредством которых подчеркивалась бы исключительность момента. Нам кажется совершенно несущественным, имел ли место на самом деле театральный жест Фабия или это позднейшая выдумка. Важно другое: этот жест идеально символизирует двойственность описанной ситуации. Решение о начале войны, которой предстояло перевернуть судьбы тогдашнего мира, было принято Карфагеном без особого на то желания, исключая один-единственный клан, правда, уж этот-то клан прямо-таки пылал воинственным духом. Но даже если в Совете старейшин существовала прослойка, считавшая, что в 219 году сложился не самый удачный расклад для борьбы с таким сильным противником, как Рим, поскольку завоевание Испании и полное ее покорение еще далеко не завершились, а сам Рим, успевший после войны в Иллирии навести порядок на своих восточных рубежах и усмирить кельтов, существенно окреп, тем не менее все карфагенские сенаторы, за исключением, быть может, одного Ганнона, прекрасно понимали: если не ответить на вызов Рима в связи с Сагунтом, можно проститься не только с уважением в глазах испанцев, но и разом перечеркнуть все результаты кропотливого двадцатилетнего труда на Иберийском полуострове. А ведь эти достижения после утраты Сицилии и Сардинии были Карфагену насущно необходимы! Поэтому и пришлось им брать на себя формальную ответственность за конфликт. Что касается Рима, то после решения македонской проблемы сторонникам вооруженного столкновения с Карфагеном ничего не стоило порвать узду, удерживаемую осторожными Фабиями. Для Эмилиев, Корнелиев Сципионов и близких к ним кругов речь уже шла не только о том, чтобы отомстить за маленький испанский город, вставший под римскую защиту и раздавленный Карфагеном у Рима на глазах. Речь шла о том, чтобы нанести удар по жизненным интересам Карфагена, все равно, в Испании или в Африке. Подтверждением этому служит тот факт, что весной 218 года оба вновь избранных консула получили каждый по «своей» провинции. П. Корнелий Сципион собирал войско для похода в Испанию, а Тиберий Семпроний Лонг отбыл на запад Сицилии, в Лилибей, где формировал армию для вторжения в Африку. В ответ на этот стратегический план гений Ганнибала готовил свою стратегию, но в Риме, конечно, о ней еще не подозревали.

Последние распоряжения Ганнибала в Испании

Надо думать, что меньше всех тому обороту, который приняли события, удивился сам Ганнибал. Шансов на то, что Рим никак не отреагирует на осаду и взятие Сагунта, хотя бы и с опозданием, почти не было, с другой же стороны, он отлично знал, что в Карфагене его надежно прикрывает баркидский клан. Поэтому готовиться к осуществлению плана, наверняка задуманного давно, он начал загодя. И хотя у нас нет никаких тому материальных свидетельств, кажется более чем вероятным, что не позже 219 года, а возможно, и еще раньше он уже прощупывал почву в областях, населенных вольками (Русильон), а также салиями и аллоброгами. Через переводчиков он вел переговоры с обитателями земель, через которые пролегал задуманный им маршрут. И мы знаем совершенно точно, что накануне осуществления своих планов он принимал в Новом Карфагене депутацию галльских племен. Не будем забывать, что в те времена расстояния казались куда длиннее, чем теперь, поэтому, принимая то или иное решение, требовалось проявить недюжинные способности к предвидению. Согласно отчету, составленному неким флорентийцем в XV веке, путешествие от Барселоны до Монпелье занимало в среднем 10 дней. Очевидно, в эпоху Ганнибала, когда дороги были хуже, а путь опаснее, да и подходящего места для ночевки могло не оказаться, этот срок мог быть еще длиннее, пусть и ненамного. Медлительность тогдашнего сообщения имела и свои преимущества, примером чему может служить знаменитый в античности анекдот про милетского военачальника Гистиея, написавшего секретное донесение на выбритой голове гонца: за время пути волосы успели вырасти, скрыв текст письма.

После взятия Сагунта Ганнибал отвел войско на зимние квартиры в Новый Карфаген. Здесь он и получил сообщение о результатах римского посольства в Карфаген. Начиналась зима 219/18 года. План будущей кампании у него уже созрел, и судить об этом мы можем по тому, что он на всю зиму распустил по домам солдат-иберов — отдыхать и набираться сил. Сам же он посвятил это время осуществлению целого ряда мер, как наступательного, так и оборонительного характера. Для укрепления африканских гарнизонов он направил в метрополию несколько отрядов иберов: 13 850 пеших воинов, в чье вооружение входила кетра — небольшой круглый щит; 1200 всадников и 870 пращников-балеарцев. Эти цифры приводят и Тит Ливий (XXI, 21, 12), и Полибий (III, 33), причем последний дает объяснение их поразительной точности. Оказывается, Ганнибал приказал выгравировать эти данные на бронзовой табличке, хранившейся на мысе Лациний, в Южной Италии, где Полибий и имел возможность лично с ними ознакомиться. Подкрепление предназначалось для обороны Карфагена и других пунийских городов, в частности города «метагонитов», как называет его Полибий (III, 33, 12–13). Речь идет о поселениях нумидийского племени масесилов, на месте которых ныне стоит алжирский город Константина (J. Desanges, 1980, р. 188). Здесь же Ганнибал приказал набрать четыре тысячи юношей из лучших местных семейств — помимо помощи гарнизону они одновременно выполняли и роль заложников. Напротив, из Африки он вызвал в Испанию значительные контингенты разных родов войск.