Ганнибал

Почему именно Сицилия? Видимо, потому, что этот остров, уже подчинившийся Риму, рассматривался здесь как удобная «подножка», вспрыгнув на которую можно было добраться и до Африки. В сущности, повторялась ситуация 218 года, когда второй консул Тиберий Семпроний Лонг прибыл сюда для подготовки будущего вторжения в Африку, с той лишь разницей, что теперь, после утраты независимости Сиракузами, римляне чувствовали себя в Сицилии еще более уверенно. Сципион добивался консулата, чувствуя за собой поддержку плебса и вынашивая замысел переноса войны в Африку. Вскоре этот вопрос уже обсуждался в сенате. Сенаторскую оппозицию этому проекту, по свидетельству Тита Ливия (XXVIII, 40–42), выразил Фабий Максим. Как старейший член сената (до смерти ему оставалось два года), он занимал почетную должность «принцепса» и руководил заседанием. Он же имел право выступать первым по любому вопросу. Высказываясь против африканской кампании, Фабий Максим настойчиво подчеркивал, что за 12 лет войны сельское хозяйство Италии пришло в упадок, что колонии и союзные Риму государства и так принесли на ее алтарь слишком много жертв. По его мнению, вместо всяких рискованных авантюр следовало напрячь оставшиеся силы и поскорее изгнать Ганнибала с италийской земли, тем более что его уже удалось вытеснить к самому морю и вынудить защищаться. Речь Фабия выдавала не столько зависть к военной славе молодого Сципиона, сколько глубокое беспокойство того класса римских политиков, чьи интересы выражал старик-сенатор: он смутно ощущал, что за фигурой полководца-победителя поднимается совершенно новый тип политика, все более и более склонный к опоре на простой народ. И не только на народ, но и на армию — вполне возможно, что и до Рима докатились слухи об «имперских» почестях, которые он получил от своих солдат в Испании. В целом, Фабий и клан, который он представлял, не поддерживали идеи расширения границ государства, тогда как естественным следствием военной операции на юге Сицилии стала бы политика экспансии (P. Grimal, 1975, pp. 138–139).

Отстаивая свой план вторжения в Африку, Сципион в ответной речи обратил внимание сенаторов на то, что за минувшие 50 лет ситуация коренным образом изменилась и теперь у него в руках есть козыри, которых не было у Регула, — именно его неудачную попытку вспоминал Фабий, пугая собрание всевозможными опасностями предприятия. Карфаген, говорил Сципион, ослаблен; его нумидийские союзники ненадежны и в любую минуту готовы переметнуться в другой лагерь, как, например, Масинисса; наемники, из которых состоит его армия, склонны к бунтам, как это показало недавнее прошлое. Несмотря на яркую аргументацию, речь Сципиона вызвала недоверие. Дело в том, что до сенаторов дошли слухи о готовности консула, если он не встретит поддержки, обратиться напрямую к плебисциту. Слово взял другой прославленный полководец, ветеран Кв. Фульвий Флакк, который в лоб задал Сципиону вопрос: согласен ли он с решением сената о выборе провинции или намерен перенести обсуждение дела в комиции? От прямого ответа Сципион ушел и заявил, что будет действовать в интересах государства. Сенаторы явственно ощутили угрозу «потери лица», которая неминуемо ждала их, если бы дело дошло до народного голосования. В конце концов они решили не рисковать, а Сципион согласился не посягать на их авторитет. На этих условиях он получил в качестве своей провинции Сицилию и оговорил себе право начать африканскую кампанию, если того потребуют стратегические интересы государства. Впервые в истории Рима в руках полководца оказались столь весомые полномочия.

Высадка в Африке

Если не считать операции по взятию города Локры, весь 205 год Сципион посвятил подготовке к будущей войне. Сколотить дееспособную армию оказалось совсем не просто. Сенат, так и не простивший ему слишком откровенного давления на свои решения, отказался финансировать новое предприятие за счет Республики. Зато в Сицилии его ждали два легиона, составленные из солдат-ветеранов, оставшихся в живых участников битвы при Каннах. В 216–215 годах они в течение нескольких месяцев несли службу в Кампании, а затем в наказание были переброшены в Сицилию (Тит Ливий, XXIII, 25, 7). С той поры большинство из них успело искупить свою вину, а заодно и приобрести бесценный опыт, участвуя под командованием Марцелла в осаде Сиракуз. На их воинственный дух и сделал ставку Сципион. Кроме того, он объявил набор добровольцев среди умбров, сабинян, марсов и пелигнов, в результате чего его войско пополнилось еще семью тысячами воинов: практически вся Центральная Италия ответила на призыв о мобилизации. К тридцати военным кораблям, стоящим на рейде в Лилибее, он добавил еще столько же — 20 квинкверем и 10 квадрирем. Всю зиму 205/04 года спешно сооруженные суда сохли в порту Панорма (ныне Палермо). Тит Ливий (XXVIII, 45, 14–20) с энтузиазмом перечисляет всех, кто откликнулся на зов Сципиона и внес лепту в оснащение его будущей армии и флота: жители этрусского города Популонии обеспечили тяжелое железное снаряжение; Перузия и Клузий поставили дерево; население Тарквиний и Вольтерры взяло на себя изготовление килей и парусов; наконец, обитатели Арретия проявили неслыханную щедрость и снабдили полководца массой всевозможных и необходимых вещей, от ручных мельниц для зерна (солдаты получали ежедневный хлебный паек не мукой, а зерном) до дротиков, включая разнообразный инструмент, без которого не обойтись в походе — топоры, лопаты, серпы и даже корзины [110] .

110

Они дали ему также денег на оплату гребцам. Но, несмотря на эту «неслыханную» щедрость, которую, кстати, проявили только этрусские города, Сципион имел всего три тысячи щитов и шлемов на всю армию.

В начале 204 года к исполнению своих обязанностей приступили вновь избранные консулы — патриций М. Корнелий Цетег и П. Семпроний Тудитан, плебей и военный трибун, отличившийся храбростью в битве при Каннах (Тит Ливий, XXII, 50, 6-11). Сципион в качестве проконсула еще на год остался командующим армией, а наместником Сицилии стал претор М. Помпоний Матон, по материнской линии приходившийся ему двоюродным братом. Можно сказать, что с этим назначением Сципиону крупно повезло, поскольку весной 204 года, как раз тогда, когда он готовился к африканскому походу, Кв. Фабий Максим от лица сената выдвинул против него серьезное обвинение, возложив на него ответственность за кровавые столкновения между легатом Племинием и его подчиненными — это случилось в Локрах, взятых год тому назад. Фабий надеялся привлечь Сципиона к ответу за самовольную — без позволения сената — отлучку из вверенной ему провинции (Сицилии), а затем поставить перед комициями вопрос о лишении его звания командующего армией. По мнению многих сенаторов, он также заслуживал упрека за свой филэлленизм, который он слишком афишировал, а это в ту пору считалось в Риме тяжким проступком. Выпутаться из этой неприятной ситуации проконсулу помог диктатор Кв. Цецилий Метелл, проводивший выборы в отсутствие Красса, из-за болезни задержавшегося в Бруттии. Отметим, что на протяжении следующих лет Цецилий Метелл неоднократно будет оказывать Сципиону помощь и твердую поддержку. Пока же он предложил, чтобы комиссию по разбирательству беспорядков в Локрах возглавил наместник Сицилии М. Помпоний Матон. Надо думать, что Помпонию пришлось пустить в ход весь свой авторитет, чтобы снять со своего двоюродного брата обвинения. Вообще говоря, семейству Сципионов в те годы неслыханно везло. Чуть позже, в апреле 204 года, сенат избрал «лучшим гражданином» Рима еще одного из его двоюродных братьев — Сципиона Назику, сына Гнея, погибшего в Испании. В этом качестве ему выпала честь с великой помпой встречать в Остии так называемую «Идейскую Мать» — священный камень из фригийского города Пессинунта, переданный тогдашним союзником Рима Атгалом Пергамским. Незадолго до этого Сивиллины книги предсказали, что враг, проникший в Италию, будет побежден и изгнан, если Рим признает культ Кибелы — «матери богов». Назике к тому времени исполнилось всего 25 лет, и он даже не был еще квестуром, и выбор, сделанный сенаторами, привел в недоумение многих, в том числе и Тита Ливия (XXIX, 14, 9), который наверняка имел на этот счет свои соображения, но, к сожалению, не нашел нужным поделиться ими с читателем.

Лето 204 года Сципион провел в Лилибее, где совместно с Помпонием определил количество и состав войск для переброски в Африку. Источники, которыми пользовался Тит Ливий, сообщают достаточно разноречивые сведения об общей численности формировавшейся армии, но в конце концов историк отдал предпочтение наибольшей цифре: 35 тысяч пехотинцев и всадников [111] . Учитывая масштаб предстоящей кампании, эти данные и нам представляются наиболее достоверными. Ядро армии составили ветераны Каннского сражения, объединенные в пятый и шестой легионы. Они отличались особенно воинственным духом и сильнее, чем кто-либо, жаждали реванша. Должно быть, картина отплытия римского войска с берегов Сицилии выглядела впечатляюще: четыре сотни грузовых судов под охраной четырех десятков боевых кораблей; правофланговой эскадрой командовал сам Сципион, рядом с которым находился и его брат Луций; левофланговая эскадра шла под управлением префекта флота Лелия, которому помогал homo novus (новый человек), молодой квестор из плебеев М. Порций Катон, будущий прославленный Цензор.

111

Источники сообщают цифры от 15 до 35 тысяч. Вероятно, у него было все же меньше 35 тысяч, ибо сенат всячески стремился помешать экспедиции.

Если верить Титу Ливию, накануне отплытия Сципион отдал лоцманам приказ держать курс на Эмпории, то есть на Малый Сирт, расположенный за заливом Габес, на южном побережье современного Туниса. Как сообщает латинский историк, на утро третьего дня флот приблизился к мысу Меркурия (ныне мыс Бон). В это время вокруг сгустился туман, скрыв своей пеленой показавшийся вдали берег, и, поскольку приближалась ночь, Сципион приказал бросить якоря и сделать остановку. На следующее утро, когда туман рассеялся и взорам мореходов вновь открылся африканский берег, выяснилось, что это уже не мыс Меркурия, а совсем другое место, в латинском тексте именуемое Pulchri promunturium, или мыс Аполлона, то есть «прекрасного бога» (ныне мыс Рас-Эльмекки), образующий северо-западную линию Карфагенского залива (J. Desanges, 1980, р. 210).

На первый взгляд, за прошедшую ночь ветер отнес римские суда не к югу, где прямо по курсу виднелся мыс Бон, а к западу. По версии Тита Ливия (XXIX, 27, 8-13), первоначальный замысел Сципиона заключался в том, чтобы повторить путь, которым в древности прошел Агафокл и совсем недавно Регул, и причалить на побережье Келибии или чуть дальше, в районе Хаммамета, однако волей Эола он оказался гораздо западнее и, не решившись спорить с богом ветров, велел идти прямо к мысу Аполлона и начать высадку на побережье Утики. Откровенно говоря, нам слабо верится в то, что проконсул мог столь спокойно подчиниться капризу стихии. Гораздо более вероятно, как это предположил еще Гзель (S. Gsell, 1921, III, р. 213), что, даже если туман задержал его у мыса Бон, он продолжал двигаться в заранее выбранном направлении, то есть к побережью Утики. Что касается Эмпорий, названных Титом Ливием в качестве ориентира для римских лоцманов, то их упоминание в тексте можно объяснить двояко: либо историк просто ошибся, либо Сципион прибегнул к военной хитрости, опасаясь карфагенских шпионов, кишевших в окрестностях Лилибея. С другой стороны, мог ли он всерьез рассчитывать, что эта умело запущенная «деза» прибудет в Карфаген намного раньше его самого и сослужит ему добрую службу? В поисках ответа на этот вопрос мы сталкиваемся с проблемой средств оптической сигнализации, наверняка существовавших в те времена и использовавшихся для связи пунической метрополии с мысом Бон (S. Lancel, 1995, р. 402). В хорошую погоду подобная система вполне могла действовать, однако ее эффективность для передачи сообщений между мысом Бон и башнями, выстроенными на западном побережье Сицилии, представляется весьма сомнительной.

Битва на великих равнинах

Нечего и говорить, что высадка Сципиона на мысу Аполлона не прошла незамеченной в Карфагене. Городские ворота немедленно затворились, к крепостным стенам потянулись вооруженные люди — потенциальные защитники Карфагена. Набор ополчения поручили Гасдрубалу, сыну Гискона, который в это время находился в сорока километрах (200 стадиев: Аппиан, «Ливия», 9) от города, по всей видимости, в долине Меджерды. Но полководец не торопился бросать свою плохо подготовленную армию в бой, поджидая подкреплений от нумидийского царя Сифакса. Тем не менее на второй день после высадки Сципиона римлян атаковал отряд всадников, которым командовал некто Ганнон. Римская конница с легкостью отбила эту попытку, за которую командир карфагенян заплатил своей жизнью. Несколько дней спустя проконсул продвинулся со своим войском почти до самой Утики, где и разбил лагерь. Карфаген послал против римлян еще один отряд всадников под командованием еще одного Ганнона, сына Гамилькара, который первым делом постарался пополнить свои ряды за счет навербованных нумидийских всадников, а затем закрепился в местечке под названием Салека, в пятнадцати милях (22 километра) от лагеря Сципиона. Возможно, имеется в виду нынешнее селение Хеншир-эль-Бей, расположенное неподалеку от Матира. Аппиан («Лив.», 14) полагает, что сражение произошло в том месте, где находилась так называемая «Башня Агафокла», чьи развалины найдены в западных предгорьях вершины Мензель-Гхуль. В это же время к Сципиону подоспел со своей конницей Масинисса [112] . Совместно разработанный план действий выглядел следующим образом. Масинисса выманивает из укрытий карфагенских всадников, а римская конница, укрывшаяся на окрестных холмах, ударяет им в тыл. Так и произошло. Карфагенский отряд потерпел сокрушительное поражение, оставив на поле убитыми две тысячи своих воинов, в том числе командира отряда Ганнона и больше двухсот знатных карфагенских юношей.

112

Он в то время был изгнан из своего царства Сифаксом и не мог привести Сципиону значительного подкрепления.

К концу лета Сципион захватил Салеку и осадил Утику, блокировав город с моря своими кораблями. На круглом холме, возвышавшемся над крепостными стенами в западной части Утики, римляне установили осадные орудия, вывезенные с Сицилии. Тем не менее город не сдавался. Осада длилась уже 40 дней, когда на армию Сципиона с двух сторон начали надвигаться армия Гасдрубала, состоявшая из тридцати тысяч пеших и трех тысяч конных воинов, и войско Сифакса, насчитывавшее 10 тысяч всадников и несколько тысяч пехотинцев [113] . Римский полководец счел за лучшее снять осаду и отступить. Стояли уже последние дни осени, и он решил, что пора устраиваться на зимовку. Чтоб не оказаться в кольце между Утикой и двумя подступающими вражескими армиями, Сципион двинулся к мысу, располагавшемуся к востоку от Утики и довольно далеко уходившему в море; сегодня, когда береговая линия сместилась, оконечность этого мыса оказалась на суше, едва выделяясь в дельте Меджерды. Теперь здесь находится деревня Галаат-эль-Андлес. Но в те далекие времена это было идеальное место для лагеря, что позже отмечал Цезарь («Записки о гражданских войнах», II, 24), как-никак разбиравшийся в подобных вещах. Сципион даже присвоил этому местечку свое имя, и действительно, до позднеантичной эпохи оно называлось Кастра Корнелия. Тем не менее итог первой части кампании, завершившейся с приходом зимы, оставался более чем скромным. Взять Утику так и не удалось, и римская армия, зажатая на узком пространстве мыса, сама оказалась в осаде — Гасдрубал и Сифакс успели подтянуть свои войска и остановились от нее в десятке километров. Снабжение римского лагеря целиком осуществлялось морским путем, и каждый грузовой корабль подвергался риску быть захваченным вражеским флотом. К тому же весной 203 года истекал срок полномочий Сципиона.

113

Армии Сифакса и Гасдрубала в совокупности насчитывали 90 тысяч человек.

Все-таки в марте сенат вновь утвердил его в звании главнокомандующего, правда, отнюдь не на неопределенный срок, вплоть до окончания войны, как ошибочно утверждает Тит Ливий (XXX, 1, 10). Но и Сципион в ту зиму не терял времени даром. Действительно ли он лелеял надежду разрушить союз Карфагена с Сифаксом, перетянув последнего на свою сторону? Именно это утверждает Полибий (XIV, 1, 3), и мы вынуждены принять его слова на веру, поскольку все позднейшие историки, включая Тита Ливия, принимают его версию. Опасаясь вступать в открытый бой с численно превосходившим его противником, который к тому же сражался на своей территории, Сципион предпочел иной путь и вступил в тайные переговоры с царем масесилов. Сифакс повел себя примерно в том же духе, каким были отмечены его переговоры с римским проконсулом в Сиге, взяв на себя роль посредника в мирном урегулировании конфликта между двумя державами. Он по-прежнему не желал портить отношений с Карфагеном, с которым его теперь особенно тесно связала женитьба на Софонисбе, и предлагал выход, приемлемый для обеих сторон: карфагеняне выводят свои войска с италийских земель, а римляне в ответ уходят из Африки. Вполне возможно, что это предложение могло рассчитывать на поддержку и понимание сенаторов той и другой страны, поскольку и ту и другую успели изрядно измотать 15 лет войны. Положение, в котором находилась армия Ганнибала, вытесненная в Бруттий, не давала Карфагену особых надежд на завоевание Италии; что же касается Рима, то ему в качестве военной добычи оставалась вся Испания. Одним словом, заключение мира на таких условиях выглядело вполне перспективно. Перспективно для многих, но только не для Сципиона, который мечтал о победе.

Тем не менее переговоры он продолжал вести, про себя вынашивая совсем другие цели. От помощников, служивших послами между ним и Сифаксом, он подробно разузнал, как устроен вражеский лагерь. Оказалось, что карфагенские солдаты ночевали в хижинах, сложенных из бревен и веток, а нумидийцы — в привычных для себя тростниковых шалашах — знаменитых мапальях, многие из которых располагались за пределами укрепительных сооружений. Сципион решил внезапно напасть на оба лагеря и поджечь солдатские палатки. Отныне вместе с его послами под видом рабов отправлялись разведчики, собиравшие сведения о точном расположении и подходам к вражескому лагерю. К началу весны он уже располагал всей необходимой информацией и приступил к осуществлению своего плана. На холме, возвышавшемся над Утикой, хорошо знакомом ему со времени попытки взять город осадой, он расположил две тысячи пехотинцев, одновременно сняв с якорей весь свой флот [114] . Этим маневром он рассчитывал ввести в заблуждение противника и обезопасить себя на тот случай, если бы гарнизон Утики во время операции стал угрожать его лагерю. Весь вечер накануне решающего дня он провел в приготовлениях. Оставив для обороны своих позиций достаточное число людей, он повел остальных к вражескому лагерю и в полночь приблизился к нему вплотную. Затем он выслал вперед Лелия с половиной римских легионеров и Масиниссу с его массилиями, поручив им сначала поджечь лагерь Сифакса, а сам остался ждать, пока огонь не охватит со всех сторон палатки нумидийцев, чтобы со второй половиной легионов броситься на лагерь Гасдрубала. Успех операции превзошел самые радужные ожидания. Правда, обоим вражеским военачальникам удалось спастись, но большинство их солдат погибли. Полибий даже утверждает (XIV, 5, 15), что по своей дерзости это была лучшая акция из всех, проведенных Сципионом. В самом деле, осуществив ее практически без потерь со своей стороны, он сумел сравнять численность своей и вражеской армий и создать тем самым предпосылки для дальнейшего успешного наступления.

114

Накануне Сципион резко разорвал переговоры и объявил, что считает себя в состоянии войны с карфагенянами. По словам Полибия, Сифакс и Гасдрубал были очень огорчены этим, но так и не решились что-нибудь предпринять первыми, главным образом потому, что Гасдрубал боялся Сципиона, с которым неоднократно встречался в Испании.