Ганнибал
Шрифт:
Рим вступает в войну против Филиппа
Римские сенаторы внимательно выслушали посланцев Родоса и Пергама. Однако с ответом они не торопились, отложив принятие решения до консульских выборов на 201 год, которые принесли победу Г. Аврелию Котте и П. Сульпицию Гальбе. В Риме прекрасно помнили, что именно Гальба, тогда проконсул, в 210 году сменил Левина на македонском фронте. Поэтому ни для кого не стало сюрпризом, что в результате «жеребьевки», как о том без тени улыбки сообщает Тит Ливий (XXXI, 6, 1) [128] , вновь избранный консул оказался наместником провинции Македония. Судя по всему, сенат уже решил вступать в войну, оставалось лишь подыскать благовидный предлог. Весной 201 года к Филиппу отправилась делегация, состоявшая из трех легатов, в том числе таких достаточно известных персон, как победитель битвы при Метавре Г. Клавдий Нерон и автор финикийского договора от 205 года П. Семпроний Тудитан. Третьим был молодой М. Эмилий Лепид. Легатам предстояло объявить Филиппу ультиматум с требованием отказаться от каких бы то ни было военных действий, направленных против греков, и согласиться на посредничество римлян в установлении ущерба, причиненного Родосу и Пергаму (Полибий, XVI, 34, 3–4). В конце концов встретиться с Филиппом пришлось самому молодому из посланцев, и состоялась эта встреча в конце лета 200 года в Абидосе, неподалеку от Пергама. Между тем центуриатные комиции, собранные в Риме под председательством консула Сульпиция Гальбы, немного поартачившись, проголосовали за войну [129] . Об этом и объявил Филиппу Эмилий
128
Консулы распределяли провинции жребием. В редких случаях они могли договориться друг с другом, как, например, в 205 г., когда Красс уступил Сципиону Африку без жребия. Заставить консула отказаться от провинции сенат не мог. Поэтому Ливий в данном случае совершенно прав.
129
Вначале народ отказался от войны. Тогда консул напомнил им недавние события: точно так же римляне не хотели воевать с Ганнибалом, пока он находился в Испании. Филипп, союзник Ганнибала, может последовать по его стопам, а между тем римляне оттолкнут своих естественных союзников — греков.
Не подлежит сомнению, что ни один шаг, предпринятый Римом, не имел для судеб мира той эпохи таких серьезных последствий, как его решение начать войну с Македонией. Новейшие историки немало поломали себе голову, подыскивая ему разумное объяснение. В самом деле, Филипп не только ни в чем не угрожал Риму, но и всячески избегал любых провокаций по его адресу. Но римляне, конечно, не забыли про его союз с Ганнибалом, заключенный в 215 году, и даже допуская, что он во многом остался на бумаге, продолжали видеть в Македонии заклятого врага. В этом отношении римского общественного мнения к Филиппу как к пугалу и кроется, очевидно, источник слухов, отголосок которых мы находим у Тита Ливия, говорившего об участии македонской фаланги в битве при Заме, разумеется, на стороне пунийской армии. Что же касается сирийско-македонского пакта, то хотя в Риме и понимали, что его ближайшей мишенью мог быть лишь лагидский Египет, но на всякий случай решили разделаться с потенциально опасной коалицией, наметив в качестве жертвы того из членов пакта, кто оказался «под рукой» (М. Holleaux, 1957, р. 341). И поставить Филиппа на место следовало не мешкая, пока он не почувствовал себя полновластным хозяином во всем Эгейском море. После падения Карфагена и триумфа Сципиона на Западе искателям славы делать было больше нечего, зато любителей лавровых венков ждал Восток. Думается, нет причин сомневаться, что в решении Рима вступить в войну существенную роль сыграли личные амбиции «восточного лобби» (Е. Badian, 1958, р. 66). Так или иначе, но исторически датой рождения римской политики империализма на Востоке тогдашнего мира стала именно «превентивная» война против Филиппа V Македонского (P. Veyne, 1975, pp. 838–839).
Фламинин и «Свобода Греции»
Сульпиций Гальба начал военную кампанию не позже конца 200 года. Пока его заместитель Л. Апустий опустошал со своими солдатами район у северной границы Македонии, в Пирей, для защиты афинян — последних во всей Греции, кто пока хранил теплые чувства к римлянам, — отправилась римская эскадра. Весной 199 года Гальба, все еще занимавший пост консула, одержал победу в сражении при Отголобосе, на реке Эригон, главным следствием которой стало оживление активности этолийцев, заключивших союз с Римом еще во время Первой Македонской войны, однако до поры до времени довольствовавшихся ролью наблюдателей. В конце 199 года Филипп, движимый необходимостью укрепить оборону своих западных границ и верно рассчитавший, что римляне в своем стремлении соединиться с союзниками-этолийцами попытаются проникнуть в Македонию со стороны Эпира, привел свои войска в устье Аоя, близ Антигонии (гористый район на юге современной Албании), перекрыв подходы и к Эпиру на юге, и к Фессалии на юго-востоке. Сменивший Гальбу П. Виллий Таппул большую часть времени, проведенного в армии в качестве главнокомандующего, вынужденно потратил на усмирение бунта, вспыхнувшего среди солдат. Когда он наконец привел свои легионы к Аою, срок его полномочий истек и его сменил консул 198 года Т. Квинктий Фламинин, которому по жребию досталась провинция Македония. В самом начале весны Т. Квинктий Фламинин со значительными подкреплениями высадился на острове Коркира (ныне Корфу).
Как когда-то Сципион, отбывавший на покорение Испании, Фламинин имел в голове четкий план предстоящих действий. Вообще говоря, его многое роднило со Сципионом: молодой патриций, он добился консульской должности в возрасте тридцати лет, «проскочив» через промежуточные назначения (так, он никогда не служил претором). Как и Сципион, он был страстно влюблен в греческую культуру, и если в Риме подобные умонастроения считались подозрительными, то в самой Греции они, бесспорно, признавались высшей добродетелью. Фламинин немедленно переправился в Эпир и уже оттуда с боем взял Аой. Поведение обитателей Эпира и их реакция на римско-македонский конфликт побудили его выступить с манифестом, обращенным к Филиппу. Если царь Македонии желает мира, говорилось в этом манифесте, он должен отказаться от всех своих владений в Греции, в том числе тех, что достались ему по наследству, в частности, от Фессалии. Филипп с негодованием отверг это предложение, но уже короткое время спустя вынужден был спешно отступить в долину Темпе, преследуемый римскими легионами. В это время Фламинин захватил Фессалию и вышел к берегам Коринфского залива. Однако попытка взять штурмом укрепленный Коринф, который защищал македонский гарнизон, не увенчалась успехом.
К концу года в Никее, близ Фермопил (область Локрида) между Филиппом и римским консулом с его союзниками — Пергамом, Родосом, Этолией и Ахейским союзом, который в конце концов также отвернулся от Македонии, — состоялись переговоры. Но они зашли в тупик. Так же безрезультатно завершились переговоры, параллельно организованные Фламинином в римском сенате. На самом деле Фламинин просто тянул время, надеясь остаться во главе армии еще на один срок, теперь уже в ранге проконсула. Так и случилось. Несколько месяцев спустя, в июне 197 года, противники встретились в решающем бою на земле Фессалии. Сражение разыгралось на южном склоне горного кряжа под названием Киноскефалы — по-гречески «собачьи головы»; здесь, на сильно пересеченной местности, римские легионы доказали свое преимущество перед македонской фалангой, со времен Александра считавшейся непобедимой. Филипп предпочел отказаться от дальнейшей борьбы.
На очередной встрече в Темпе он заявил, что готов принять условия мирного договора, прежде отвергнутые на переговорах в Никее. Со своей стороны, Рим, озабоченный беспорядками в Цизальпинской Галлии и широкомасштабным восстанием в Испании, не меньше самого Фламинина торопился покончить с македонской войной. И сенат утвердил документ, в соответствии с которым Филипп обязался «сдать» все города, где стояли его гарнизоны, до начала Истмийских игр (Полибий, XVIII, 44, 4).
Первые по значимости после Олимпийских, Истмийские игры состоялись летом 196 года в богатом и процветающем Коринфе. Фламинин знал, что среди греков бродят тревожные слухи, всячески подогреваемые возмущенными этолийцами, которых он лишил статуса союзников [130] , о том, что, дескать, Греция просто сменила хозяина. Чтобы положить им конец, проконсул задумал эффектный трюк, для демонстрации которого, как отмечает в своей недавней работе современный историк (J. L. Ferrary, 1988, pp. 86–88), идеально подходил именно Коринф — город, с начала V века до н. э. считавшийся столицей эллинского мира. Перед открытием Истмийских игр, едва отзвучали ликующие трубы, глашатай торжественно зачитал составленный Фламинином манифест: «Римский сенат и Т. Квинктий, верховный главнокомандующий, победивший царя Филиппа, даруют свободу коринфянам, родосцам, локрянам, евбейцам, ахейцам Фтиотиды, магнесийцам, фессалийцам и перребийцам, оставляя за ними право жить по своим законам, не требуя дани и убрав свои гарнизоны» (Полибий, XVIII, 46, 5; Тит Ливий, XXXIII, 32, 5). Читая это перечисление, легко заметить, что Фламинин гарантировал свободу грекам, которые ею и так располагали, и возвращал независимость бывшим подданным Филиппа. Тем не менее несколько римских гарнизонов были временно оставлены в крепостях, которые сам Филипп
цинично называл «оковами Эллады» — Деметриаде в Фессалии, Халкиде в Евбее и Акрокоринфе. Рим принимал меры предосторожности против Антиоха, который успел уже перейти Геллеспонт и вступить на территорию Европы.130
Статуса союзников они лишены официально не были. Это видно из того, что в 195 г. они участвовали в общеэллинском совещании о действиях против Набиса вместе с римлянами и ахейцами. Но после мира с Филиппом их отношения с Титом Фламинином резко обострились.
Политика Антиоха и отъезд Ганнибала в ссылку
Отомстив за унижение, пережитое при Рафии, и вернув себе Келесирию, Антиох выждал еще два года, чтобы воспользоваться итогами римско-македонской войны для расширения собственных владений в Малой Азии. Трудности, переживаемые Филиппом начиная с 198 года, развязали ему руки. В 197 году он с большими силами — сухопутными и морскими — выступил в поход. В Ликии, на южном побережье современной Турции, он добился подчинения ряда городов, находившихся в зависимости от Птолемея, в частности Ксанфа, а затем, подстегиваемый полученной летом вестью о поражении Филиппа при Киноскефалах, продвинулся дальше, к северо-западу, и восстановил свою власть над греческими полисами, расположенными на побережье Эгейского моря. Достаточно тонкий политик, он не решился задевать родосцев, за которыми оставался контроль над такими исконно лагидскими владениями, как Галикарнас и Самос, и не стал покушаться на суверенитет наследника Аттала Евмена, правившего Пергамом, зато с легкостью завладел крупным городом Эфесом, принадлежавшим Птолемеям, не позже зимы 197 года взял Абидос и весной 196 года добрался до Херсонеса Фракийского.
Тем не менее, прежде чем пересечь пролив, Антиоху пришлось столкнуться с сопротивлением двух городов, издавна связанных союзом с Атталом Пергамским, — Смирной в Ионии и Лампсаком в Эолиде, ближе к северу. Оба города воззвали к заступничеству Рима, причем жители Лампсака, считавшие себя наследниками Трои, основывали свою просьбу о защите дальним родством, якобы связывавшим их с легендарным основателем Рима Энеем. Рим, только что отстоявший от притязаний Филиппа собственно Грецию, теперь звали на помощь и малоазийские греки. И тут Антиох решил пустить в ход дипломатию. Из расположенной на Галлипольском полуострове Лисимахии, где он тогда стоял, он накануне Истмийских игр направил в Коринф посольство с явной целью подольститься к римлянам, но его посланцев ждал довольно прохладный прием. Однако уже осенью 196 года в Лисимахию с ответным визитом прибыло римское посольство, возглавляемое консулом 199 года Л. Корнелием Лентулом, на которого возложили задачу выступить посредником между Птолемеем и Антиохом. Вместе с бывшим консулом прибыли трое уполномоченных, которые впоследствии, весной 193 года, возобновят начатые переговоры. Царь встретил послов сурово, высказав им упрек за вмешательство Рима в азиатские дела. На вопрос о захвате Херсонеса Фракийского Антиох отвечал, что всего лишь вернул себе город, больше века принадлежавший Селевкидам. И в завершение буквально огорошил римлян неожиданной новостью. По его словам, лагидский Египет, истощенный войной, добровольно согласился признать утрату своих владений в Сирии и Малой Азии, а в знак примирения с Антиохом готов одобрить брак его дочери Клеопатры с молодым Птолемеем V. Но переговоры вскоре пришлось прервать, потому что до его участников докатился слух о смерти Птолемея, впоследствии оказавшийся ложным. Тем не менее царь отбыл в Антиохию, оставив вместо себя своего второго сына Селевка. Следующей весной (195 года) он вернулся во Фракию с подкреплением.
Он все еще находился во Фракии, когда летом 195 года произошло событие, на много лет вперед связавшее его судьбу с судьбой Ганнибала.
Читатель, должно быть, помнит, что за тот год, что Ганнибал провел в Карфагене в должности суффета, он успел обзавестись изрядным числом серьезных врагов. Тит Ливий (XXXIII, 45, 6), повторяющий здесь Полибия, чей рассказ о событиях 196–192 годов, к несчастью, утрачен, хронологически точен — в отличие от Непота («Ганнибал», 7) и Аппиана («История Сирии», 4), указывающих в качестве даты 196 год, — когда сообщает, что представители враждебной Ганнибалу фракции Совета старейшин слали в Рим письмо за письмом, обвиняя суффета в тайных контактах с Антиохом. Римский сенат посвятил обсуждению этого вопроса одно из своих заседаний, во время которого Сципион, занимавший в 199 году должность цензора, а в 198-м — princeps senatus, использовал весь свой авторитет, чтобы не дать хода этим слухам, считая их безосновательной клеветой. Тит Ливий (XXXIII, 47, 4), по-видимому, передает здесь подлинную речь Сципиона Африканского, изложенную Полибием в утерянной части его «Истории»; он излагает ее так: «Недостойно римского народа принимать на веру измышления ненавистников Ганнибала и унижать римское государство, вмешивая его во внутренние раздоры карфагенских партий». Благородные слова; жаль, что к ним никто не прислушался. Сенат принял решение направить в Карфаген посольство, уполномоченное призвать Ганнибала к ответу перед Советом старейшин по обвинению в сговоре с Антиохом, преследовавшим цель тайной подготовки к войне. В посольство вошли Гней Сервилий Цепион, консул 203 года, и М. Клавдий Марцелл, чей срок консульства истек весной 195 года. И тот и другой принадлежали к родам, враждебным Сципионам. В качестве помощника с ними отправился «знаток карфагенских обычаев» Кв. Теренций Куллеон — тот самый сенатор, которого Сципион в 202 году освободил из карфагенского плена.
Дабы обмануть бдительность Ганнибала, его карфагенские недруги, устроившие этот визит, заранее распространили слух, что римляне приезжают для улаживания разногласий, возникших между Карфагеном и Масиниссой. Однако обвести Ганнибала вокруг пальца им не удалось. Он уже давно предвидел вероятность того, что ему придется спешно бежать из страны, и принял все необходимые меры. В течение дня, когда это случилось, его видели на людях, и вел он себя, как обычно. Но с наступлением темноты он отправился не домой, а поспешил, даже не сменив одежды, прямиком к городским воротам, где его ожидали двое ни о чем не догадывавшихся слуг с оседланными лошадьми. Ганнибал скакал всю ночь, время от времени меняя коней, заранее приготовленных для него в нескольких местах, пока не покрыл одним махом огромное расстояние — более 150 километров! — отделявшее Карфаген от его приморского имения, находившегося где-то в районе между Тапсом (Рас-Димас) и Ахоллой (Хеншир-Ботрия); возможно, более точное его месторасположение — мыс Рас-Кабудия, острым клином вдающийся в море на этом побережье тунисского Сахеля. Здесь уже стоял под парусами корабль, который в течение следующего дня доставил его на Керкину, очевидно, самый крупный из островов Керкенна, расположенный на широте города Сфакса. В гавани стояли на якоре несколько финикийских торговых судов, обычно курсировавших между Востоком и портовыми городами Бизация. На вопросы узнавших его моряков Ганнибал отвечал, что направляется с важной миссией в Тир. Затем, опасаясь, как бы весть о его пребывании на Керкине не достигла Тапса или Гадрумета, куда той же ночью мог отплыть один из кораблей, он задумал весьма ловкий ход, один из тех, на какие был неистощим его изобретательный ум. Совершив жертвоприношение, он велел накрыть пиршественный стол, за который пригласил всех купцов и моряков. Но поскольку стояла жара и солнце пекло нещадно, он попросил капитанов одолжить ему на время паруса вместе с реями, чтобы сделать из них тенты для гостей. Разумеется, на его личном корабле паруса остались в неприкосновенности. Пир затянулся до глубокой ночи, и приглашенные успели изрядно нагрузиться, так что никто из них не заметил, как корабль Ганнибала тихонько снялся с якоря. Пока в Карфагене сообразили, что в городе его нет, пока начали розыски и узнали, что его видели на Керкине, Ганнибал уже добрался до Тира. Разве не символично, что величайший карфагенский герой пришел искать приюта в финикийский город, откуда шесть веков назад бежала Дидона — легендарная основательница его родного Карфагена?
Ганнибал при дворе Антиоха в годы «холодной войны» с Римом (195–192 годы)
Тир встретил Ганнибала радушно; здесь он завел ряд знакомств, впоследствии оказавшихся весьма полезными. Но задерживаться здесь он не стал и вскоре отправился в Антиохию, где намеревался встретиться с главой династии Селевкидов. Однако в столице он застал только старшего сына Антиоха Селевка, поскольку сам царь, как мы помним, еще весной выехал в Эфес и Фракию. К осени 195 года Ганнибал наконец встретился с Антиохом в Эфесе. Получилось, что его личные враги из числа карфагенских и римских сенаторов, мечтавшие его погубить и обвинявшие его в тайном сговоре с Антиохом, сами толкнули Ганнибала в объятия сирийского царя. Но какими будут эти объятия, никто не знал.