Ганс и Грета

Гансъ передвинулъ трубку съ лвой стороны рта на правую и покосился на крыши фабрики, которыя виднлись сквозь высокія каштановыя деревья.

Фабричные рабочіе получали большую плату, чмъ полевые работники, но стояли гораздо ниже этихъ послднихъ въ общественномъ мнніи, даже ниже углекоповъ. Служба должна быть очень хороша, чтобъ ею не побрезгалъ разбитной парень, бывшій флигельманомъ въ первой рот, перваго батальона, втораго гвардейскаго полка и вроятно давно бы произведенный въ унтеръ-офицеры, если бъ не ршился выйти въ отставку, что онъ сдлалъ только ради Греты.

Гансъ снова подвинулъ трубку къ лвой щек.

Къ кому же обратиться? Къ Юргену-Дитриху? Да у него самая злющая жена во всей деревн. Къ Якову Липке? Этого онъ частенько колотилъ, когда они еще вмст ходили въ школу. Къ Гансу Ейсбейну старост? Того, покойный отецъ считалъ посл школьнаго учителя, своимъ злйшимъ врагомъ! Ну, кто же оставался еще, кром булочника Гейнца?

Булочникъ, въ покрытой мукой сро-голубой куртк, такихъ же панталонахъ и деревянныхъ туфляхъ, въ эту самую минуту вышелъ изъ своего амбара, и, по обыкновенiю, медленно направился къ дому. Гансъ сунулъ трубку въ карманъ, пошелъ за булочникомъ и догналъ его въ ту минуту, какъ тотъ собирался переступить порогъ своего дома.

– Мое почтеніе, г-нъ Гейнцъ! – повторилъ Гансъ и откашлялся. – Я хотлъ спросить васъ, не возьмете ли вы меня къ себ въ работники, такъ какъ вашъ Августъ пошелъ въ солдаты?

Булочникъ немного отодвинулъ со лба свою шляпу съ широкими полями, чтобы удобне взглянуть на долговязаго Ганса, и сказалъ:

– Когда ты собираешься поступить ко мн?

– Сейчасъ, если хотите.

Булочникъ еще немного отодвинулъ шляпу; злая усмшка скривила его толстыя губы, и онъ медленно сказалъ:

– Не спши, Гансъ, подожди, пока я буду печь самыя большія булки въ околодк. – Съ этими словами онъ вошелъ въ домъ и даже ни разу не оглянулся на Ганса.

Гансъ сдвинулъ шляпу на затылокъ, точь въ точь какъ булочникъ. Ему хотелось послдовать за Гейнцомъ и выбить его пыльную куртку, когда тотъ остановился въ сняхъ и началъ считать свжіе хлбы, которые ученикъ приносилъ изъ пекарни и ставилъ рядышкомъ на полку.

Ну, да на это еще будетъ время.

Гансъ повернулся на каблукахъ и медленно пошелъ внизъ по улиц. Онъ заложилъ руки за спину и вообще старался придать себ самый беззаботный видъ; но сегодня это ему не такъ легко удалось, какъ удавалось до сихъ поръ. Онъ это самъ чувствовалъ и говорилъ въ свое оправданіе: не будь Греты, мн было-бы все равно, надо покориться необходимости. Другіе будутъ умне и не откажутъ въ работ такому парню, какъ я; а грубому Гейнцу я отплачу.

Маленькій кривоногій Яковъ Кернеръ показался въ дверяхъ своего дома, когда Гансъ проходилъ мимо. Гансъ отворотился отъ него и засвисталъ: «Какъ начнутъ стрлять изъ ружей!»

– Гансъ! – крикнулъ г-нъ Кернеръ своимъ вялымъ голосомъ.

– Что вамъ? – спросилъ Гансъ, останавливаясь посреди дороги и поворачивая голову, какъ бывало длалъ это, когда раздавалась команда «глаза на лво!»

– Ты нашелъ уже мсто, Гансъ?

– Нтъ еще.

– Хочешь поступить ко мн? Мн надо работника.

– Да только не такого, чтобъ былъ всегда навесел, или пьянъ.

Сказавъ это, Гансъ снова обратилъ свои глаза вправо и зашагалъ дале, безпокоясь въ душ, но повидимому очень довольный своимъ отвтомъ.

– Отдлалъ я этого надутаго толстяка, порядкомъ таки отдлалъ, но вмст съ тмъ отказался отъ самаго лучшаго мста въ деревн!

Онъ продолжалъ медленно идти внизъ по улиц вслдъ за своей безконечно длинной тнью, которую солнце отбрасывало передъ нимъ, какъ вдругъ пришло ему на умъ, что онъ сдлалъ глупость, величайшую, неумстнйшую глупость. А отчего я ее сдлалъ? разсуждалъ онъ дале. Все ради Греты. Она оправдаетъ меня, когда я ей все разскажу. Въ деревн вдь живутъ и другіе люди, кром Якова Кернера. Это была несомннная истина; только съ каждымъ часомъ становилось очевидне и то, что между этими людьми никто не почиталъ за счастье имть слугой такого парня какъ Гансъ. Злая жена Юргена Дитриха, чуть не пустила въ него корытомъ за то, что онъ, тунеядецъ, дуракъ и пьяница, осмлился переступить порогъ ея чистенькаго домика. Яковъ Липке объявилъ, что ему точно нужно работника, но не такого, который два года лежалъ на боку. Гансъ Эйсбейнъ, староста, сказалъ, что онъ уже старъ и ему извинительно придерживаться старыхъ взглядовъ, и прибавилъ, что вполн вритъ старой поговорк: яблоко не далеко падаетъ отъ яблони. Деревенскіе жители еще не забыли, что за птица былъ отецъ Ганса. Онъ, староста, конечно, ничего не можетъ приказать Гансу, – Гансъ теперь совершеннолтній и можетъ поступать, какъ ему угодно; – но если Гансъ хочетъ послушать его совта, то самымъ лучшимъ было бы продать старый домишко у пруда, который не сегодня – завтра обрушится, и съ вырученными деньгами отправиться поискать себ счастья гд-нибудь на сторон. Здсь Гансу не мсто!

Гансъ сказалъ, что очень благодаренъ г-ну старост за добрый совтъ, но такъ какъ г-нъ староста самъ выразился, что онъ (Гансъ) можетъ поступать, какъ хочетъ, то онъ и поступитъ, какъ ему заблагоразсудится, а г-ну старост желаетъ хорошего аппетита.

Пока Гансъ, въ промежуткахъ между своими поисками, разсуждалъ, куда направиться, стоя по цлымъ часамъ за какимъ-нибудь заборомъ, амбаромъ или гд-нибудь въ уголк, подошло время обда. Гансъ почувствовалъ сильный голодъ. Онъ всегда обладалъ превосходнымъ аппетитомъ, а желудокъ его былъ сегодня совершенно пусть, такъ какъ вчера онъ боле пилъ, нежели лъ: но ему стыдно было воротиться въ шинокъ съ пустыми руками и разсказывать хозяевамъ, что никто въ деревн не принимаетъ Ганса.

А вн деревни? Гансъ щелкнулъ пальцами отъ радости, при счастливой мысли, пришедшей ему въ голову. Тамъ стоитъ недавно построенная почтовая станція, которую арендовалъ крестьянинъ изъ другой деревни. Объ Эрнест Репке вообще идетъ худая слава. Говорятъ, что онъ никогда ни съ кмъ честно не разсчитывается; но такого-то человка и надо парню, съ которымъ другіе не хотятъ имть дла.

Разсуждая такимъ образомъ, вышелъ Гансъ изъ деревни и пошелъ не по большой улиц, а сзади деревни, по лугамъ. Потомъ минуя поле, обсаженное молодыми соснами, онъ свернулъ на тропинку прямо къ станціи, которая стояла у самой большой дороги. Это была обширная усадьба. Кром полеваго хозяйства, у Эрнеста Репке еще прежде былъ тутъ кирпичный заводъ и костомольня, а теперь прибавилась еще почтовая станція. Можетъ быть богатство и вредило этому человеку въ глазахъ другихъ. По крайней мр такъ старался уврить себя Гансъ; но когда онъ вышелъ на большой дворъ, ему вдругъ стало страшно тяжело на сердц. Строенія и полуобнаженныя тополи смотрли мрачно, негостепріимно; изъ длинной трубы костомольни медленно поднимался и разстилался надъ всмъ дворомъ черный дымъ, частью затемняя даже свтъ солнца. На двор не было ни одной живой души; только грязный шпицъ бшено лаялъ на Ганса, пока изъ дверей не показалась безобразная, болзненная на видъ старуха, повязанная платкомъ, и не спросила: что ему надо?

Гансъ сказалъ ей.

– Дло возможное, – сказала женщина; – только мой мужъ ухалъ въ городъ и врядъ ли воротится ране вечера.

– Я подожду его, – сказалъ Гансъ.

– Пожалуй подожди, – сказала женщина и снова скрылась за дверью.

Гансъ отошелъ и слъ подъ навсомъ, гд были сложены сосновыя дрова. На козлахъ лежало полураспиленное бревно, пила стояла возл; точно кто-то убжалъ не кончивъ работы. Такъ это и было, какъ узналъ Гансъ отъ человка, медленно шедшаго по двору съ лоткомъ глины на плечахъ. Г-нъ Репке разсердился на работника за то, что тотъ не довольно скоро пилилъ дрова, и прогналъ его со двора.

«Это кстати», – подумалъ Гансъ, когда человкъ съ лоткомъ скрылся, шаркая ногами.

Но Гансъ все еще не могъ радоваться. Пока онъ сидлъ на колод и смотрлъ на старую кошку, которая, невдалек отъ него, совершенно неподвижно, только слегка двигая кончикомъ хвоста, караулила свою добычу, ему мало по малу припомнились вс разсказы, ходившіе по деревн о г-не Репке – говорили, что онъ женился въ третій разъ и хорошо зналъ, отчего умерли дв его первыя жены, что на усадьб его не совсмъ благополучно: что тамъ часто являются призраки животныхъ, а иногда и людей, умершихъ на вислиц, и оспариваютъ другъ у друга кости, сложенныя въ кучу подъ навсомъ у костомольни. Гансъ боязливо оглянулся. Кошка однимъ прыжкомъ очутилась подъ дровами и до его слуха донесся слабый, боязливый пискъ. При другихъ обстоятельствахъ Гансъ бы посмялся этому, но теперь ему было не до смха, и когда кошка прыгнула, онъ вздрогнулъ всмъ тломъ.

А голодъ все напоминалъ о себ, но Гансъ не хотлъ войти въ домъ и попросить куска хлба.

Онъ взялъ пилу, вложилъ ее въ полураспиленное бревно и распилилъ его на двое. Работа принесла ему облегченіе. Онъ положилъ другое бревно и принялся снова за дло. Все же лучше, чмъ сидть сложа руки и терзаться разными мыслями. Скоро онъ перепилилъ всю четверть сажени, оставленную его предшественникомъ, и такъ какъ ему не хотлось бросить работу только вполовину оконченной, онъ взялъ топоръ, который передъ тмъ вытащилъ изъ колоды, чтобъ ссть на нее, и началъ колоть дрова. Это была не легкая работа, потому что полнья были почти вс сучковатыя; но именно это пришлось по душ Гансу, и самое твердое полно разлеталось въ куски, когда Гансъ, перевернувъ его въ воздух съ воткнутымъ въ него топоромъ, изо всей силы ударялъ имъ о колоду. Во все это время на двор не явилось ни души. Никто, казалось, не любопытствовалъ узнать, кто взялся такъ скоро за дло только-что прогнаннаго работника. «Должно быть, здсь очень привыкли къ шуму!» – думалъ Гансъ.