Ганс и Грета

Ахъ, водочка, водочка! Ты одна довела старика до могилы! И Гансъ ршился остерегаться бутылки, тмъ боле, что очень хорошо зналъ свою склонность хлебнуть иной разъ лишнее. Ну, говорилъ Гансъ, теперь меня никто въ этомъ не упрекнетъ; мн совстно было бы показаться на глаза Грет; а ужь оленей я, конечно, и пальцемъ не трону!

Гансъ хлебнулъ еще разъ, положилъ бутылку подл себя и сталъ прислушиваться. Чистый отрывистый звукъ раздался въ воздух; это былъ крикъ журавлей, летвшихъ къ югу. Судя по крику, они, должно быть, были уже очень не далеко, и летли необыкновенно низко, можетъ быть желая спуститься въ горное болото, лежавшее въ лсу нсколько дале. У Ганса забилось сердце, – онъ схватилъ сажень [4] , лежавшую возл него и прицлился ею, какъ ружьемъ. Вотъ птицы приблизились, он летли всего въ какихъ нибудь ста футахъ надъ землей, образуя правильный уголъ, одна сторона котораго поднималась и опускалась, то извиваясь, то снова выпрямляясь – а сзади одна отставшая птица летла еще ниже другихъ. Ганцъ прицлился саженью и крикнулъ: пафъ!

[4] Значение слова по словарю Даля: мерило, жердь в эту меру. При мере предмета, вещей, сажень разумеется погонная или квадратная (круглая), или кубическая.

Сажень, или сажень (сяжень, саженка, прямая сажень) – старорусская единица измерения расстояния. В XVII в. основной мерой была казённая сажень (утверждённая в 1649 году «Соборным уложением»), равная 2,16 м, и содержащая три аршина (72 см) по 16 вершков. Ещё во времена Петра І русские меры длины были уравнены с английскими. Один аршин принял значение 28 английских дюймов, а сажень – 7 английских футов, то есть 213,36 см. Позже, 11 октября 1835 года, согласно указанию Николая I «О системе российских мер и весов», длина сажени была подтверждена: 1 казённая сажень приравнена к длине 7 английских футов то есть к тем же 2,1336 метра. С введением в 1924 г. в СССР метрической системы мер вышла из употребления.

1 сажень = 7 английских футов = 84 дюйма = 2,1336 метра

1 сажень = 1/500 версты= 3 аршина = 12 пядей= 48 вершков

Сажень (или прямая сажень) первоначально означало расстояние от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой. Само слово «сажень» происходит от глагола «сягать» (доставать до чего-либо, хватать, достигать).

В Древней Руси применялась не одна, а множество разных саженей:

•Городовая сажень 284,8 см

•Большая сажень 258,4 см.

•Греческая сажень 230,4 см

•Казённая (мерная, трёхаршинная) сажень. В XVI веке сажень была приравнена к 3 аршинам и стала называться казённой, или трёхаршинной (213,36 см). По другому исследованию «косая, казенная» сажень 216 см

•Кладочная сажень 159,7 см

•Косая сажень, она же великая – расстояние от пальцев ноги до конца пальцев руки, вытянутой над головой по диагонали 248,9 см (по другим исследованиям: «великая, косая» 249,46 см, великая 244,0 см)

•Малая сажень – расстояние от поднятой на уровень плеча руки до пола 142,4 см

•Маховая сажень, она же народная – расстояние между вытянутыми пальцами раскинутых (размахнутых) рук. В таких маховых саженях, которые легко отсчитывать, выражена, например, высота колокольни Ивана Великого в Кремле. Эта наиболее древняя мера начиная с XVI в. перешла в разряд неофициальных, бытовых. = 2,5 аршина 152-177,8 см

•Морская сажень 183 см (по другому исследованию, 183,35 см)

•Простая или прямая сажень 152,8 см (по другим исследованиям: 152,76 см или 150,8 см)

•Сажень без чети – наибольшее расстояние между подошвой левой ноги и концом большого пальца поднятой вверх правой руки 197 см (по разным исследованиям, 197 см или 1 968 см, следует учитывать, что она была народной мерой измерения и потому точное значение могло различаться…

•Трубная сажень – мерили длину труб на соляных промыслах 187 см

•Царская сажень 197,4 см

•Церковная сажень 186,4 см

•Четырёхаршинная сажень = 4 аршина = 284,48 см

•Известны также: сажень аршинная, береговая, государева, дворовая, землемерная, казачья, коловратная, косовая, крестьянская, лавочная, мостовая, небольшая, новая, ножная, печатная, писцовая, полная, простая, ручная, степенная, ступенная, таможенная, указная, ходячая, человечья и др.

Происхождение многих видов саженей неизвестно. Считается, что одни из них появились на Руси, а другие заимствованы. Так, предполагается, что прародителями царской сажени являются египетские меры, греческой – Греция, церковной – римские пассады, великой – литовские локти.

– А теб это очень по сердцу? – произнесъ сзади него густой голосъ.

Гансъ обернулся. Сзади него стоялъ старый лсничій Бостельманъ, съ ружьемъ, ягдташемъ и собакой на веревк.

– Почему же бы и не такъ? – спросилъ Гансъ.

Лсничій Бостельманъ былъ злйшимъ врагомъ отца Ганса и потому не удивительно, что онъ обмнялся съ Гансомъ весьма непріязненнымъ взглядомъ.

– Такъ ты воротился? – спросилъ лсничій.

– Какъ видите! – сказалъ Гансъ.

– Позволь узнать, давно ли?

– Вотъ уже дв недли какъ пребываю здсь!

Лицо старика видимо омрачилось; онъ сморщилъ сдые брови и сталъ двигать густыми усами вправо и влво, будто стараясь разжевать твердый кусокъ.

– Такъ, – проговорилъ онъ помолчавъ, – такъ дв недли? Какъ разъ, такъ и приходится!

– Что приходится?

Старикъ насмшливо захохоталъ.

– Знаемъ мы эти уловки, любезный; только я скажу теб одно и ты это заруби себ на носу: мои старые уши еще хорошо слышатъ и привыкли отличать выстрлы винтовки твоего отца.

– Очень пріятно, что у васъ такая хорошая память, – сказалъ Гансъ.

Красное лице старика побагровло отъ гнва.

– Теб это пріятно? Вотъ какъ! – закричалъ онъ. – Ну, радуйся на здоровье. Не долго теб – потшатьса! скоро я положу конецъ твоему ремеслу; помни это!

Господинъ Бостельманъ крпче подтянулъ ружье, висвшее у него на перевязи черезъ плечо, далъ пинька собак, обнюхивавшей завтракъ Ганса и, шагая по проск своими коротенькими ножками, обутыми въ охотничьи сапоги, скоро исчезъ въ Ландграфскомъ ущеліи.

Гансъ съ такимъ удивленіемъ смотрлъ вслдъ старику, что ему, противъ обыкновенія, даже не пришла на умъ его обычная мысль при подобныхъ случаяхъ. Онъ

впрочемъ никогда и не приводилъ ее въ исполненіе, – мысль порядкомъ отколотить лсничаго за его грубость.

– Ну, убрался старый дуракъ, – сказалъ Гансъ и ршился о немъ больше не думать.

Но въ то время, какъ онъ срубалъ толстые пни, ему невольно приходили на умъ странные слова старика. Что случилось въ эти дв недли? И зачмъ онъ упомянулъ, что еще хорошо помнитъ звукъ отцовской винтовки? А кстати, гд бы она могла быть теперь? Это была прекрасная дорогая винтовка; – отецъ, извстный во всемъ околодк за лучшаго стрлка, выигралъ ее въ боле счастливые годы на одной стрльб въ цль. Онъ гордился этой винтовкой и она всегда у него висла на почетномъ мст. Когда Гансу однажды вздумалось снять ее со стны и поиграть съ ней, отецъ поколотилъ его, единственный разъ въ своей жизни, на сколько помнилъ Гансъ. Когда, впослдствіи, отца заподозрили въ браконьерств и все строже и строже преслдовали, въ одинъ прекрасный день винтовка пропала со всми принадлежностями и боле не появлялась. Онъ показывалъ на слдствіи, что продалъ ее, потомъ, что бросилъ ее въ прудъ, наконецъ, что чортъ унесъ ее. Всякая надежда добиться отъ старика правды была потеряна, тмъ боле, что онъ вслдствіе пьянства, былъ признанъ неподлежащимъ суду. Когда онъ вскор посл этого умеръ и надъ его имніемъ учредили конкурсъ, стали снова искать драгоценную винтовку и опять не нашли. И Ганса привели къ присяг, но онъ могъ только показать одно, и говорить правду; что онъ также мало знаетъ, куда длось ружье, какъ и вс другіе. Этому не поврили, и староста при этомъ сказалъ, что

яблочко не далеко падаетъ отъ яблони. Гансъ, вполн увренный въ своей невинности, не обратилъ на это вниманiя; скоро посл этого, его взяли въ солдаты, и исторія о ружь совершенно изгладилась изъ его памяти до той самой минуты, когда ему такъ странно сегодня напомнили о ней. «Что хочетъ сказать лсничій?» – повторялъ Гансъ цлый день. Сегодня, чаще обыкновеннаго, онъ отрывался отъ работы, и, держа въ рукахъ занесенный топоръ, постоянно задавалъ себ вопросъ: «Что хочетъ лсничій этимъ сказать?»

Но уже на возвратномъ пути въ деревню, смыслъ загадочныхъ словъ сталъ для него ясенъ.

Именно, когда Гансъ прозжалъ по лощин, гд дождь и колеса повозокъ впродолженіе столтій избороздили глубокими колеями голые камни, ему повстрчался Клаусъ, взбиравшійся на гору съ своею телжкою, запряженною собаками. Старикъ слъ въ пустую телжку и Гансу стало жаль бдныхъ животныхъ, которыя, не смотря на всю свою силу, съ трудомъ взбирались по крутой дорог.

– Ты могъ бы идти и возл нихъ, – сказалъ Гансъ.

– Он ужъ такъ привыкли, – отвчалъ Клаусъ, но все-таки вылзъ изъ своего экипажа и минуту спустя маленькiй, сморщенный, сдой человчекъ очутился передъ Гансомъ и быстро моргая своими лукавыми глазками, спросилъ:

– Ну, Гансъ, какъ твои дла?

– Ничего, хорошо, – отвчалъ Гансъ, удивленный тмъ, что всегда молчаливый старикъ, сегодня повидимому самъ былъ намренъ завести съ нимъ разговоръ. Клаусъ набилъ свою коротенькую трубочку и предложилъ Гансу табаку; тотъ, какъ записной курилыцикъ, съ удовольствіемъ принялъ его.

– Видлъ ты сегодня лсничаго? – спросилъ старикъ кладя на табакъ горящій трутъ и пуская цлое облако дыму.

Этотъ вопросъ снова навелъ Ганса на тему, о которой онъ такъ безплодно размышлялъ цлый день.

Онъ разсказалъ о своей встрч съ г. Бостельманомъ и повторилъ его странныя слова.

– Я теб все объясню, Гансъ, – сказалъ Клаусъ, который все время внимательно слушалъ его, не измняя выраженія своего стараго, морщинистого лица.
– Нсколько времени тому назадъ исчезло изъ лса нсколько оленей, не помченныхъ у Бостельмана, вотъ онъ и думаетъ, что теб извстно гд они, такъ какъ ты сынъ своего отца и получилъ въ наследство его винтовку.

– Чортъ возьми, – нетерпливо закричалъ Гансъ, – и вы твердите тоже! Говорю вамъ, что я также мало знаю, гд отцовская винтовка, какъ ваши собаки.

Клаусъ недоврчиво улыбнулся.

– Я это только такъ сказалъ; вдь я не лсничій, со мной нечего скромничать; старый Клаусъ уметъ молчать. Не разъ обдлывали мы длишки съ твоимъ покойнымъ отцомъ; многое могли бы разсказать мои собаки и телжка, а впрочемъ длай какъ знаешь, Гансъ.

Старикъ подозвалъ собакъ, которыя, высунувъ языки, улеглись невдалек, и пошелъ съ ними въ гору съ быстротою, удивительною въ его лта. Гансъ смотрлъ вслдъ маленькой сдой фигурк и, когда Клаусъ скрылся за соснами, на него нашло такое странное расположеніе духа, что онъ почти бгомъ бросился съ того места, где происходилъ разговоръ съ страннымъ старикомъ.

– Такъ онъ думаетъ, что винтовка у меня, – сказалъ Гансъ про себя. – Они, право кажется, вс съ ума сошли!

Гансъ былъ очень сообщителенъ и поэтому, стоя вечеромъ съ булочникомъ на крыльц, на каменныхъ ступеняхъ котораго булочница и ея три дочери трепали ленъ, онъ не утерплъ, чтобы не разсказать Гейнцу о своей встрч съ лсничимъ. Къ его немалому удивленію и гнву, хозяинъ засмеялся такъ же недоверчиво, какъ смеялся давича Клаусъ, и сказалъ улыбаясь:

– Чмъ меньше ты будешь говорить объ этомъ, тмъ лучше, а если теб вздумается продать винтовку, вдь здсь теб нельзя являться съ ней, посл того, какъ ты присягнулъ, что ее у тебя нтъ, – такъ принеси ее ко мне. Я самъ не хожу на охоту съ тхъ поръ какъ поссорился съ Репке, мне все кажется, что онъ нечаянно застрелитъ меня, но мой братъ, живущій въ Мейзебах, желаетъ пріобрсти себе хорошее ружье за недорогую цену, а ты, вроятно, при теперешнихъ обстоятельствахъ не станешь дорожиться.