Гать

Но господа, хоть мы и чтим декларации прав и свобод, но взамен желаем, чтобы никто из новоприбывших не смел ставить под угрозу тот миропорядок, что высочайше одобрен Его Высочеством, и уж тем более не позволим никоим образом ставить под угрозу стабильность кабинета.

Своевременное правительство вместе со всеми заложенными в него коалиционными соглашениями олицетворяет собой тот общественный договор, тот гражданский консенсус, который был с таким трудом выстрадан нашим болотным сообществом за последние десятилетия. И мы не можем себе позволить разбрасываться привычным образом жизни в угоду каким бы то ни было внешним факторам.

Коллеги, давайте вспомним, еще недавно мы с вами провозглашали чуть ли не конец истории, мол, идеальная форма правления сформулирована, остались вариации. И тезис этот, при всей его спорности, никто так и не опроверг! Но из этого следует очевидный вывод — всякая попытка сдвинуть баланс в любую из сторон, в угоду каким бы то ни было посторонним, а хоть бы и внутренним факторам, немедленно скажется на витальных показателях нашего с вами бытия, данного нам в ощущениях, самым плачевным образом.

Те же громкоголосые оппоненты из числа радикальной оппозиции Его Высочества, что годами твердили о надвигающейся катастрофе с кладом, мором и конем бледным, стоит нам хотя бы на секунду упустить бразды правления, немедленно получат ровно то, что так долго ждали. И первыми побегут жаловаться!

Там, где господа леваки видят спасение несчетных жизней от мифических опасностей, царящих за ленточкой, если вообще верить этим сообщениям и не почитать их за досужий вымысел — да-да, коллеги, я слышал возглас из зала «вранье», кого бы это восклицание не касалось, давайте будем следовать регламенту выступлений — так вот, если даже принять их за данность, но что мы получим, открыв границы? Орды немытых усташей со всеми их сомнительными методами ринутся к нам, требуя вмешательства в ситуацию по ту сторону укреплений.

Но каким образом предполагается это проделать?

Перевести, так сказать, всю промышленность на военные рельсы, надолго забыть об экономическом росте, перестать выделять ресурсы на дивергенцию и целиком увлечься поклейкой танчиков? Но как вы думаете, будут восприняты прерванный переговорный процесс и скопление панцерцугов у самой границы болот там, за ленточкой? Вы думаете, наши бывшие партнеры просто пожмут плечами, мол, с кем не бывает, и тут же одумаются?

Я слышу смех в зале, и я с ним всецело солидарен. Разумеется, этим мы лишь еще больше разозлим того, кто с нами ссориться, прошу заметить, никогда и не собирался. Если верить ему на слово. Да даже если и не верить — простите, а в чем резон подданным Его Высочества ссориться с соседом, пусть он на наш взгляд и, допустим, не очень чист на руку.

Чистота чистотой, а торговля, несмотря на все усилия господ перебежчиков с их риотами, да-да — взаимовыгодная торговля между нами продолжается до сих пор, кто бы там что громко ни орал. Потому что обрыв экономических связей между нами не выгоден ни одной из сторон, в том числе тем самым вечно жалующимся беженцам. Ах, пожалейте нас, денежные переводы затруднены, и что же? Вы же сами требуете разрыва связей, но персонально Имяреку лишний гульден бабуле на Рождество послать дозволь, где последовательность? Не есть ли это попытка поддержать режим?

Министр экономики и так из штанов выпрыгивает, пытаясь отделить экономических агнцев от козлищ, распределяя очередной раунд высочайших санкционных указов так, чтобы никто не ушел обиженный, и что? В результате опять все недовольны!

И недовольство это известно откуда растет. От непонимания. Непринятия. Нежелания смириться с простым фактом, что каждый экономический, политический или социальный актор нашего развитого, а потому сложным образом созависимого общества в первую голову бывает озабочен решением собственных проблем.

Сделаем болота вновь великими — провозгласил Его Высочество в день своего тезоименитства и был невероятно прав в своей прозорливости! Как бы мы не сочувствовали господам мигрантам, но академическая наука в нашем лице не может возражать против естественного хода вещей. Человек есть существо себялюбивое и рожденное равным для счастья, а значит, ему свойственно больше думать о собственном, нежели об общественном благе. Кто из вас, коллеги, готов поделиться профессорской ставкой в пользу малых сих? А кто согласен променять преподавательскую карьеру на волонтерскую деятельность где-нибудь там, ближе к окопам? Вот то-то и оно.

Да, мы стараемся, формулируем, предлагаем встречные шаги, разворачиваем обширные программы помощи, стараемся минимизировать ущерб и прочая, и прочая. Но объявлять, простите, о полном разрыве контактов означает поставить себя в заведомо проигрышное положение, и это признают даже наши радикальные оппоненты, которые так любят взывать к таким ненаучным понятиям как «честь» и «совесть».

Коллеги, мы все ученые, мы обязаны смотреть на мир трезвым взглядом независимого наблюдателя, но присоединиться к этим радикальным призывам, поддержать его с высоты морального авторитета академической науки означало бы автоматическую утрату независимости университетской среды.

Ученый не может быть активистом, господа и дамы, наша роль во всем происходящем очевидна любому здравомыслящему человеку и настоящему ученому — наблюдать, изучать, предлагать варианты. А не идти на поводу у уличных горлопанов!

Потому что на взгляд независимый и непредвзятый — я настаиваю на этом — никакой особой разницы между понауехавшими и понаостававшимися на самом деле не наблюдается. Те и другие настолько далеки от постулируемых нами идеалов свободного болотного общества, что фактически неразличимы для неспециалиста, увы мне, во многом широко представленного в болотном политикуме. Это все слишком тонкие материи для в целом довольно примитивной механики документооброта министерств Его Высочества. И никакие попытки разделить неразличимое и совместить бесконечно далекое не способны привести ни к чему кроме всеобщего раздрая и помутнения общественного рассудка.

Всклокоченный метался по тихим улицам городка от дверей к дверям, от прохожего к прохожему, сновал заячьим скоком в свете газовых фонарей и электрических гирлянд, врывался в толпу празднующих или приставал вдруг к послушно следующему за гидом косяку досужих туристов.

На него не обращали внимания, разве что морщились и зажимали носы, если он приближался к случайному встречному с подветренной стороны — от всклокоченного отчаянно несло кислятиной и перегаром. Впрочем, всклокоченный и не особо настаивал на подобном контакте, при ближайшем рассмотрении его видавший виды перепачканный некогда белый плащ сновал по вечереющему городскому пленэру безо всякой логики, натыкаясь на живых людей исключительно по воле случая.

Да, он непрерывно исторгал из себя малосвязные речи, исторгал с силой и горячностью, производившей определенное впечатление на пугливых горожан, но те умудрялись выхватывать из этого шумного потока лишь отдельные малопонятные в отсутствие контекста слова вроде «волюнтаризм» или «геронтократия», в остальном же словеса всклокоченного пусть и были предельно эмоциональны, не могли доставить пусть даже и весьма заинтересованному слушателю хоть какой-нибудь связной мысли.

Впрочем, всклокоченного это ничуть не беспокоило.