Гать

Особенно, ясный красный, Никитос, который завсегда показывал клыки при первом же их появлении, исходя слюной и стараясь при случае свинтить. Сам он, впрочем, тоже стал к тому моменту существом совершенно нелюдимым, но не по причине распространения такого вот отношения к болотным, а скорее от общего своего недоброжелательства. Темные его делишки, которыми он всегда полюблял заниматься, делали с ним что-то такое, отчего у нас с ним постепенно терялся всякий контакт. Тяжело общаться с человеком, свято уверенным, что мы все непременно хотим отжать у него денег. Ну да боженька ему судья.

С Никифоросом случилась тоже не самая веселая история — будучи ботаником из ботаников, к тому же непьющим, а потому не имеющим средств обыкновенно сбросить накопившиеся в голове формулы, он однажды исчез, обнаружившись в стационаре местной дурки, принявшей его с распростертыми объятиями. Кампус долгих прудов исправно поставлял им пасиентов всех мастей — кто чертей начинал по углам наблюдать, кто с топором на соседа вдругорядь шел, в общем, когда Никифорос все-таки вернулся из законного академа, выглядел он осунувшимся, даже я бы сказал усохшим, тихим и совсем уж скучным ботаником, силы воли которого не хватало уже ни на ночные бдения в добровольной милисии, ни в воротах на коробке стоять. Так мы остались без вратаря.

Следом растворился в тумане мой сосед Николаос, я думал, тоже в дурку, но нет, оказалось, что в вечных метаниях от профессора к профессору занесло его не без помощи старших братьев за ленточку, в Карломарский университет на финансовый факультет, дальше мне его судьба была не известна.

Предпоследним в нашей компании пропал Никанорос, однажды утром на выходе из очередного кабака он, шмыгая носом, твердым голосом заявил мне, что отправляется спасать вымирающий вид озерных китов. Экологицский, стало быть, активист заделался, хренли его разберешь. Так с тех пор и пропал пропадом, ни слуху о нем, ни духу.

Ну и я. Пожалуй, единственный в этой компании случайный человек. Случайно на кампус попавший, ничему там не научившийся, да так и выпущенный в мир с одним только желанием — чтобы меня оставили на этом в покое.

Зарабатывал на жизнь я к тому моменту урывками, но достаточно, чтобы больше не голодать. Особых друзей на кампусе у меня не оставалось. Как говорится, диплом в зубы и катись. Где там все твои бывшие товарищи? Шесть эн: Николаос, Никитас, Никифорос, Никандрос, Никанорос и я, Никодимос. Вот и правда, катись себе колбаской, тебе здесь больше делать нечего.

К тому же по тем временам стало тут совсем будто ни к черту. Пальто мое драповое, дедушкино, у меня сперли, вечное громыхание панцервагенов по площадям меня вконец утомило, благонравные речи, произносимые каждодневно с трибун, звучали на мой слух все более стремно, и так на так по всему выходило, будто пусть я и прижился здесь, как-то пора бы и честь знать.

И вот я стою, мерзну, с долгими прудами прощаюсь, не глядя на случайных прохожих.

Наконец мне надоело просто стоять стылой сосулькой, я подскочил на месте и стал отбивать чечетку, просто для смеху. Хотелось поразмяться — а танцевать чечетку я совсем не умею. Но тут на проходе дорожка плиточкой, на ней очень здорово отбивать. Я стал подражать одному актеру из кино. Видел его в музыкальной комедии. Ненавижу кино до чертиков, но ужасно люблю изображать актеров, мне даже публика специальная не нужна. Я люблю выставляться вообще, из любви к искусству, а не ради зрителей.

Тьфу на них.

И вдруг просто так, без всякой причины мне захотелось подскочить к кому из прохожих да сделать ему двойной нельсон. Сейчас объясню — это такой прием в борьбе, хватаешь противника за шею и ломаешь насмерть, если надо. Я бы и прыгнул, ей-бога. Что мне кто сделает, уеду сегодня же, и ищи меня теперь свищи.

Такие, знаете, меня теперь посещают мысли. Иной скажет — совсем дурной стал, опасен для обчества. И я скажу вам, что в чем-то он будет прав.

Не буду утверждать, что к подобным мыслям меня подвела моя учеба, или треклятый этот город, как бы не так. Но вот что я вам скажу точно — так это то, что мне срочно нужна смена обстановки. Окажись я подальше отсюда, уже одно это мне бы очень помогло. Забыть всю эту пустую жизнь, забыть про то, что были де когда-то такие «шесть эн».

Николаос, Никитас, Никифорос, Никандрос, Никанорос и я, Никодимос.

Проклятые и забытые.

9. На дальней станции сойду

Пальтецо, папироса

И в лицо осень

Полбеды, полдороги до солнца

Джанго

Что же эта треклятая собака воет, что заходится. Вертухай о четырех лапах и огненной пасти. Сколько раз ты был уже готов на рывок, сколько раз решался. Вот же она, дорога дальняя, казенный дом. Стоим на безымянном полустанке, остановка три минуты, уж и проводник отвернулся, и вохра целиком занята задумчивым бычкованием, самое время рыпнуться. Меня учили бывалые люди, я знаю секрет. Если просто рвануть по прямой — тут тебя сразу и срисуют, никуда не денешься. Но я не дурак, я бы сразу скользнул под железную юбку панцерцуга, туда, за колесную пару, припасть к шпалам, замереть тихо-тихо, пока железка не двинет. Это только с виду кажется, что там понизу натуральный ад на земле разверзается, главное не смотреть, главное зажмуриться, а так ничего, терпимо, пронесется над тобой махина, пронесется и исчезнет в туманном чаду, навеки оставив тебя наедине с собственными страхами, с полной неизвестностью. Но когда на тебя смотрят вот в упор так два адских угля, заранее обещая, как оно будет дальше, то какая уж тут неизвестность. И главное, с чего она ко мне прицепилась, собака страшная, псина проклятая, идет и идет, как в песне говорится, куда ты идешь, идиот. А что мне ответить? Я зачем вообще вернуться решил? Явно уж не затем, чтобы блохастых гиен огненных за собой по следу наблюдать. Но если отвечать честно на вопрос, скорее не зачем, а от чего.

Как там раньше говорили, дальше ленточки не пошлют? Заносила меня с тех пор нелегкая в твоем самопальном труде куда дальше и гораздо глубже. Что мне в итоге перепало с тех трудов, с тех странствий горемычных? Одних только чирьев на заднице заделано столько, что впору специальную выставку обустраивать современного, значит, искусства. Но оглянись по сторонам, беглый, произведи осмотр достопримечательностей, тот ли это полустанок, что тебе нужен? Два сарая да покосившийся забор, вот и весь пейзаж, нелепей некуда. Не потому ли шавка огненная с таким осуждением на тебя дышит, соображает, стало быть, легавая дворняга, что не тот тебе должок причитается, не сюда ты так долго пробирался, набивая в пути мозоли от чужого кирзового сапога на собственной шее. Как ты там стенал, бедолажный, нам де тут очень не рады, к нам де тут не слишком благосклонны. Совсем уж торчат отовсюду клыки, ничуть не облегчая твое и без ого шитое белыми нитками личное дело. А что, остался бы себе на болотах, ходил бы в риоты по субботам, слушал молодых да ранних, подлизывался бы к местной знати, все как положено.

Неужели это было бы хуже чем вот так, нервно затягиваться при виде очередной церковно-приходской губернии ввиду ржавого окна плацкартного панцерцуга, стараясь при этом меньше дрожать, опустив кулаки в карманы поношенного полупальто и вообще привлекать поменьше внимания вагоновожатого. Тот, скотина, прекрасно осведомлен что согласно посадочному талону его дело — доставить мою тщедушную личность до самого конца, до самого тупикового тупика, какой только видывал свет. А ежели я растворюсь в пути, то самое оно начинать бить тревогу, а ну как прознает впоследствии начальство, что знал, а не донес, а пассажир каким шпионом на болотной зарплате сказался? Ты ж смотри, он только соттудова прикатил, паскуда такая, вражеская агентура! Так что подозрительное зырканье вожатого оно и понятно, это вохра в общем может быть занята чем угодно — она сторожит народное добро от покражи, ее задача груз в целости принять и в такой же целости сдать. Подпись, протокол, отпечатки пальцев. Другое дело эта конторская морда. Только и следит, только и пишет. Сколько раз в тамбур наведывался, сколько раз ходил по большому, сколько при этом извел казенной туалетной бумаги. Ну ничего, скотина, я тебе еще устрою геморрой на твою жирную задницу.

Уж бегать-то мы давно как стали горазды, нас только хлебом не корми, дай снова куда-нибудь сорваться, вдругорядь где-нибудь пошаромыжиться. Мы ж именно такие, получаем неописуемое удовольствие от крепкого осознания, что нет у нас ни родного дома, ни попросту крыши над головой. Опыт такой серьезный получен — врагу не пожелаешь. Откуда нас только не выгоняли, как только нас не обзывали — только крепче становимся, да?

Противно самому себе в этом признаваться, но въевшаяся за последнее время в мою шкуру манера держать скарб наготове и не жалеть об оставленном позади со временем не могла не стать моей второй натурой. Даже сидя по случаю в темном зале пустого синематографа, показывающего с белой простыни очередную залипуху про государя-амператора, чтобы он нам был здоров, я продолжаю машинально срисовывать все запасные выходы и маршруты отхода на случай, а вдруг пригодится. И, что интересно, регулярно пригождается.

Сами эти мои донельзя затянувшиеся покатушки на развалюхе-панцерцуге — это терминальная, ультимативная попытка унести ноги подальше от грозной поступи грядущего небытия. Такая замысловатая моя попытка спрятаться.

Ты ж погляди на вагоновожатого — у того уже и кожа с лица черными хлопьями сходит, фаланги крючковатых пальцев сухой костью ржавеют в темноте тамбура, а все туда же — норовит продолжать делать вид, что порядочек, осталось за пассажиром грамотно догляд держать и доклад творить, и будет все в нашей прекрасной державе прекрасненько. Стоячая овация, переходящая в самоистязание. По сути, проблемы тут только у меня, отчего-то упорно не желающего делать вид, что все в ажуре.