Гать

Виконт какое-то время вглядывался в пространство у линии горизонта, где приподнятый край пустоши был ярко освещен исчезающим солнцем, словно отдаленная театральная сцена. Под звуки разливающейся в воздухе мелодии, выплывавшей из-под уверенных рук его жены, виконт заметил, как из-за горизонта медленно выдвигаются вперед передовые части. Это лишь на первый взгляд казалось, что передовые шеренги вражеского воинства шли упорядоченным строем, но при внимательном рассмотрении армия, подобно неясным деталям старинных пейзажей, распадалась на отдельных людей, и становилось ясно, что это просто разрозненная толпа. Там были и мужчины, и женщины, кое-где попадались солдаты в оборванных мундирах. Все это скопище проникало из-за горизонта в чашу пустоши сплошным, неудержимым валом. Некоторые, с грубыми хомутами на шеях, волокли за собой тяжелые грузы, другие надрывно толкали громоздкие деревянные повозки со скарбом, а также голосящими в них детьми — их руки перекрещивались на спицах медленно ворочающихся колес, иные же тащились сами по себе, но все равно неудержимо двигались в одном направлении, и согнутые их спины были четко окантованы заходящим солнцем.

Наступающая масса находилась покуда на самой границе видимости, однако виконт, глядевший невозмутимо, но зорко, вскоре отмечал, что она уже заметно приблизилась. Авангард несметных полчищ просматривался уже куда ближе горизонта. Под конец, когда дневной свет начал исчезать, передняя кромка сплошного людского моря достигла внешнего кольца каменных руин, некогда приходившихся на границы Желтого замка. Виконт, покачав головой, медленно сошел с террасы и тут же оказался среди немногих оставшихся в саду нетронутых цветов.

Цветы на длинных стройных стеклянным блеском отсвечивающих стеблях почти достигали высоты человеческого роста, венчаясь дюжиной листьев, а на верхушке каждого стебля распускался единственный цветок, размером и видом схожий с наполненным красным вином хрустальным бокалом. Непрозрачные внешние лепестки заключали в себе кристаллическую сердцевину цветка, где переливы граней играли тысячами оттенков. Когда вечерний ветерок слегка раскачивал цветы, их стебли вспыхивали, как угольки во тьме.

На многих стеблях цветов уже не было, но виконт внимательно осмотрел все, отмечая среди них подающие надежду на появление новых бутонов. Под конец он выбрал среднего размера цветок, растущий близ стены, и, сняв перчатку, сорвал его одним решительным движением. Капли крови из рассеченной ладони привычно брызнули в закатное небо прощальным салютом.

Пока виконт возвращался на террасу, цветок в его ладони уже начал искриться и таять — свет, заточенный в сердцевине, вырывался на свободу. Постепенно кристалл растворился, только внешние лепестки остались нетронутыми, и воздух вокруг виконта стал ярким и живым, искрящимся быстрыми сполохами, которые вспыхивали и уносились прочь, пронзая предзакатную мглу. Эта перемена изменила вечер, неуловимо преобразив структуру пространства. Темный налет веков сошел с основания башни, и она теперь сияла необычайной белизной, как будто кто-то ее вспомнил во сне. Подняв голову, виконт снова пристально вгляделся в погружающееся в ночную мглу пространство пустоши за стеной. Только самая дальняя ее кромка была освещена закатным солнцем, а огромные полчища, которые перед этим прошли почти четверть пути через руины, теперь разом растворились, будто их и не было — все скопище было отброшено назад, и теперь казалось, что это уже навсегда.

Цветок в руке виконта сжался до размеров стеклянного наперстка, лепестки его судорожно корчились вокруг исчезающего ядра. Слабые искорки мерцали и угасали в сердцевине. Виконт чувствовал, что цветок тает в его руке, как ледяная капелька росы.

Башня меж тем погружалась в сумерки уже целиком, длинной покосившейся тенью протянувшись через пустошь. Наконец, горизонт слился с небом, клавикорды молчали, и цветы в саду, не вибрируя больше в такт музыке, застыли неподвижным частоколом стеклянных прутьев.

Несколько минут виконт смотрел на них, пересчитывая в уме оставшиеся цветы, потом обернулся и приветствовал жену, шедшую к нему по террасе. Ее черное платье с длинным рукавом шелестело по каменным плитам.

«Прекрасный вечер, мой виконт». Она произнесла это с таким чувством, будто благодарила мужа за чудесную вечернюю свежесть. Ее лицо было спокойно, а волосы ее, зачесанные назад и перехваченные заколкой, были сегодня как никогда тронуты серебром. Виконт подал ей руку, и они вместе прошли на другой край террасы, где им по обыкновению был накрыт постный ужин.

«Один из самых спокойных вечеров за последние годы», — согласился с женой виконт и добавил:

«Я сорвал прекрасный цветок, дорогая моя, настоящее сокровище. Если нам повезет, его хватит на пару недель».

Он невольно нахмурился и бросил взгляд за стену.

«Каждый раз они все ближе и ближе».

Жена ободряюще улыбнулась и крепче сжала его руку.

Оба они помнили, что сад их умирает и однажды умрет совсем. Но виконта осознание такой неизбежности не спасало от тревоги. Ему казалось даже, что он порою слышит низкие отрывистые звуки голосов, долетающих сквозь пространство пустоши, зловещий, мрачный ропот, перемежающийся воплями и угрожающими криками, но он каждый раз напоминал себе, что все это лишь плод разыгравшегося воображения. К счастью, когда его жена сидела за клавикордами, богатый контрапунктами узор фуги легкими каскадами проносился над террасой, заглушая призрачные голоса, теперь же, за ужином, было слишком тихо, чтобы это досадное эхо можно было со спокойствием игнорировать.

Руины между домом и горизонтом были поделены четырьмя черными, покрытыми жирной копотью расходящимися кольцеобразными валами, гребень каждого из них каждый раз был ясно различим в косых лучах заходящего солнца. Виконт в свое время дал себе обещание никогда их не пересчитывать, но число это было слишком мало, чтобы остаться неведомым, особенно когда оно столь очевидно отмечало продвижение наступающей орды.

В тот вечер передовые ряды успешно прошли дальний гребень и были уже достаточно близко ко второму, вероятно, даже не замечая особо, по чему ступают. Но для виконта эти валы были живым напоминанием той горькой истории, что некогда заперла их с женой в этой башне, но уничтожила Желтый замок. Точнее, уничтожала его последовательно — столько раз, сколько валов можно было разглядеть вокруг, и одна мысль о том море огня, что должно было разлиться вокруг только лишь затем, чтобы ему хватило силы соскрести руины в закопченную кальдеру вала, погружала виконта в леденящий озноб. Но жена его держалась куда лучше, будто не обращая внимания на подступающую из-за стен тьму.

«Не стоит беспокоиться, здесь все еще много цветов».

Виконт кивнул, внутренне горько усмехаясь этой попытке жены ободрить его. Этим «все еще» она выдала свое собственное бессознательное предчувствие конца. Из многих сотен соцветий, распускавшихся некогда в саду, уцелело лишь несколько дюжин, причем большинство из них были еще крошечными бутонами — только три или четыре десятка расцвели полностью. По пути к запруде, рассеянно вслушиваясь в шуршание платья виконтессы по прохладной траве, он пытался решить — срывать ли сначала большие цветы или приберечь их на конец. Логично было бы дать маленьким цветам дополнительное время на рост и созревание. Однако он тут же подумал, что это не имеет особого значения. Сад скоро умрет, а меньшим цветам, чтобы накопить достаточно силы в кристаллах, все равно потребуется гораздо больше времени, чем виконт может им дать.

Проходя мостом, они с женой смотрели вниз на свои отражения в спокойной черной воде. Защищенный с одной стороны павильоном, а с другой — высокой садовой оградой, виконт всегда почувствовал себя здесь спокойно и уверенно.

«Муж мой, — произнесла жена глухим тоном, — перед тем, как наш сад окончательно умрет… можно, я выберу цветок, который станет нашим последним?»

Осознав ее просьбу, он медленно кивнул.

Последние годы виконт срывал оставшиеся цветы один за другим почти без разбора, не пытаясь как-то распределять или рассчитывать, срывая, если было нужно, по два-три маленьких бутона за раз. Надвигающаяся орда порой достигала уже второго и третьего гребней — исполинское человеческое скопище, запятнавшее горизонт. С террасы виконт мог ясно видеть растянувшиеся ковыляющие шеренги, втягивающиеся в пустое пространство по направлению к ближайшему гребню. Временами до него долетал звук голосов, гневные выкрики и скрип колес. Деревянные повозки переваливались с боку на бок на своих вихляющих колесах, возницы с трудом управляли их движением.

Насколько понимал виконт, никто в толпе не сознавал направления всеобщего движения. Каждый просто слепо тащился вперед, ориентируясь на пятки впереди идущего; этот совокупный компас был тем единственным, что объединяло орду.

Хоть это было и бессмысленно, но виконт по-прежнему надеялся, что главные силы, находящиеся далеко за горизонтом, может быть, обойдут их башню стороной, и что если протянуть время, то постепенно все полчища сменят направление движения, обогнут их пристанище и схлынут с пустоши, как отступающий прилив. Однако, даже сохраняя в глубине души остатки слепой надежды, виконт понимал, что ни на чем они не основаны, однажды вечером они сорвут последний цветок, когда сброд из передних шеренг уже станет карабкаться на последний гребень. Что ж, подозвав виконтессу, он жестом предложил ей на выбор два самых больших бутона, отливавшие против обыкновения синевой вместо обычного рубина. Жена кивнула, указав в итоге на правый из них. Выбор был сделан.