Герцог-грешник

И все же она снова нанесла ему визит, но на этот раз они находились на открытом пространстве и их легко могли видеть из дома. Им необходимо было поговорить, по-настоящему поговорить, и Вивьен поклялась себе сделать все, что в ее власти, чтобы обуздать их физическое влечение друг к другу хотя бы на то время, которое понадобится для разговора.

– Может, вы все-таки подойдете или так и будете стоять там и смотреть мне в спину?

Вивьен улыбнулась нарочитой грубости его тона и направилась к нему.

– Просто я задумалась.

Герцог сорвал травинку и начал растирать ее в руках.

Вивьен медленно спустилась с поросшего травой склона и очутилась за спиной герцога, продолжавшего неподвижно смотреть на серое, неспокойное море.

– У меня и в мыслях не было убивать вас прямо сейчас, – мягко произнесла она. – Когда-нибудь – может быть...

– Тогда я не отдам вам копию моей рукописи, пока не обеспечу себе достаточную защиту.

– Ну, ведь никто же не убивает за копию, ваша светлость; вот за оригинал – возможно.

Герцог тихо хмыкнул.

– Садитесь, мадам, и скажите, что привело вас сюда в такой сумрачный день.

Разумеется, Вивьен не стала спорить, однако заговорить сразу не смогла – находясь рядом с ним, она испытывала странное ощущение покоя, которое ей не хотелось терять.

– Действительно, день не очень веселый, – наконец, согласилась она, глядя на бесцветные волны с белыми гребешками и отмечая про себя, что на всем пространстве океана не видно ни судов, ни рыбаков. – Почему же тогда вы здесь?

Герцог покосился на нее и вздохнул.

– Мне захотелось поразмышлять.

– Смею предположить, что у человека вашего положения есть более важные дела.

– Да, но мое положение также позволяет мне организовать свое время так, как я пожелаю; остальные последуют за мной, что бы и где бы я ни делал.

Вивьен не могла удержаться от смеха.

– Остальные?

Герцог пожал плечами.

– Вы разве не принадлежите к остальным, Вивьен?

– Ради Бога, скажите, кого именно, кроме меня, вы имеете в виду, ваша светлость?

– Разумеется, тех, кто живет сплетнями и прислушивается к мнениям, не основанным ни на одном разумном факте.

Улыбка исчезла с лица Вивьен; немного отклонившись назад, она оперлась локтями о мягкую траву.

– Последние пятнадцать лет я пыталась жить по возможности уединенно, во многом ограничивая себя, – и все только для того, чтобы избежать сплетен.

– Тем не менее, – уверенно заметил герцог, – когда вы меньше всего ожидаете, сплетни бросают вам в лицо, во всем их безобразном виде, вовлекая в них всех и каждого, как если бы на пикнике туча муравьев набросилась на роскошный завтрак.

Вивьен на минуту задумалась. Какого ответа он ожидает? Решив, что речь идет о светской болтовне, касающейся их обоих, а не его одного, она уточнила:

– Вы говорите о воскресенье, когда мы стояли возле церкви?

– Совершенно верно. К счастью для вас, моя дорогая Вивьен, большинство людей в нашем чудном городке устали сплетничать о грешном герцоге, который убил свою бедную, измученную жену.

Бедная, измученная жена. Вивьен медленно вздохнула, боясь сказать что-то неподобающее, хотя она понимала его чувства лучше, чем он мог представить.

– Я научилась делать свои собственные выводы о других, Уилл, и большинство сколько-нибудь стоящих людей делают то же самое.

Герцог повернулся, чтобы взглянуть на нее; его глаза блуждали по ее лицу, пристально рассматривая каждую черточку.

Вивьен почувствовала, как теплая волна залила ее щеки.

– Каковы же тогда ваши заключения обо мне?

Вопрос, заданный как бы между прочим, заставил ее заколебаться. Солгать ему сейчас, безусловно, будет катастрофой, так как Вивьен прекрасно понимала: он знает ее мысли и мотивы почти так же хорошо, как и она сама, а значит, немедленно разгадает обман. В конце концов она призналась:

– Я не верю, что вы убили свою жену.

Несколько долгих мгновений герцог смотрел ей в глаза, словно оценивая ее слова. Вивьен почувствовала внутреннюю дрожь; только сейчас она поняла, каково ему было жить с такой репутацией, несмотря на всю его мужественность и решительность.

Герцог взглянул на ее губы, затем осторожно протянул руку, чтобы нежно коснуться их. В ответ она поцеловала кончики его пальцев.

Озадаченно посмотрев на свою руку, Уилл опустил ее и обратил взгляд на ревущий океан.

– Я никого не убивал. Просто у моей жены было... определенное состояние здоровья. Вторая дочь графа Стенуинна, звали ее Элизабет. Когда я женился на ней, она была прекрасна. Через два месяца ей должно было исполниться восемнадцать, и она влюбилась в меня, что в то время казалось мне забавным, поскольку наш брак родители спланировали двенадцатью годами раньше.

– А каковы были ваши чувства к ней? – с деланной небрежностью спросила Вивьен.

– Я тоже любил ее. Она была такой деликатной, мягкой и всепонимающей, да к тому же блондинка, и прехорошенькая. Я надеялся на продолжительный брак, кучу детей, полагая, что обрел спутницу, которая будет рядом и в старости. Однако через несколько месяцев мне стало ясно, что я совсем не знаю ни ее ум, ни ее душу.

Вивьен не прерывала его. Их обдал резкий порыв ветра, и по ее телу пробежала дрожь, но она не хотела сдаваться на милость холода как раз тогда, когда этот человек неожиданно начал открываться ей.

Герцог сорвал длинную травинку и попытался завязать ее в узел.

– Тогда я полагал, что у всех браков есть трудности на первых порах, но Элизабет часто вела себя слишком странно, и я не знал, как относиться к этому.

– Странно?

Он сорвал еще одну травинку.

– Она была такой... энергичной, такой счастливой и возбужденной, что временами не могла уснуть, спокойно усидеть на месте во время еды, не могла сосредоточиться даже на простейших задачах. В ее уме, казалось, все время возникали новые мысли и идеи относительно того, как использовать свое положение жены герцога, чтобы усовершенствовать общество. Во время таких приступов энтузиазма она строила грандиозные планы на будущее, беззаботно и неосторожно тратила деньги. Однажды она купила всем служанкам в моем лондонском доме по рубиновым сережкам.

Вивьен широко раскрыла глаза.

– Вы, должно быть, шутите.

Герцог покачал головой.

– Никогда в жизни не забуду удивления этих простых женщин при виде столь дорогих подарков. Им не нужны были рубины, и Элизабет даже в голову не приходило, что им все равно негде носить их. Несмотря на то, что я щедро платил слугам, эти женщины родились и воспитывались в мире, где работают за деньги, чтобы иметь возможность купить еду и самое необходимое. У меня нет ни малейшего сомнения, что каждая из них продала свои сережки на улице за гроши...