Герой дня

* * *

Поисковая акция унтер-офицера Цимера прошла безрезультатно. Удалось обнаружить только плохо затемненную комнатушку, где какая-то старуха в нарушение всех предписаний гнала самогон из картофельных очистков и перебродившего свекольного жома. Даже полевая жандармерия наотрез отказалась принять рапорт. Тамошний обер-ефрейтор отозвался о донесении Цимера неуважительно и крайне бестактно. Фельдфебель, к которому Цимер, напирая на возможный [61] шпионаж и партизанские вылаазки, обратился с жалобой, глупо ухмыльнулся:

– Ну, ты, видать, не иначе как из тыла явился.

И показал Цимеру карту области, где красной штриховкой были отмечены районы действий партизанских отрядов. В том числе район Рыльска. Потом достал из ящика листок бумаги - тетрадную страничку, исписанную по-русски, - и спросил:

– Чем господин военнослужащий вермахта считает эту вот записку?

Цимер пожал плечами.

– Это приказ о призыве, подписанный верховным командованием украинских партизан. Вчера изъяли у одного докторишки. Сам-то он приказал долго жить… Ну, мне пора! У нас тут кое-что еще запланировано нынче ночью.

Цимер вышел от фельдфебеля под впечатлением. Солдаты, не дожидаясь приказа, вернулись в роту.

Две машины, битком набитые жандармами, проехали мимо него на операцию: выгонять из домов и отправлять в эшелон молодых русских женщин. Пока Цимер шагал по враждебно затаившейся улице, в голове его снова шевельнулись малодушные мыслишки. Вдалеке послышался шум. «Мы слишком гуманны, - думал Цимер.
– Застарелые германские нюни насчет гуманизма - вот что подрывает боевой дух!» Он хотел было устроить разнос солдатам, которые разбежались без приказа, но не рискнул сунуться в блиндаж к Пёттеру. У себя на квартире он аккуратно уложил под соломенный тюфяк свои суконные брюки и отбелил подворотничок. «Ничего, я вам еще покажу, где раки зимуют».

Ни свет ни заря Муле разбудил обер-лейтенанта Вилле:

– Повышенная боевая готовность, господин обер-лейтенант! На хуторе Плеское партизаны перебили отряд полевой жандармерии. Ну чисто зверюги… Это в четырех километрах отсюда. Никто и слыхом ничего не слыхал. Каждой роте приказано выделить один взвод на борьбу с партизанами.

Вилле мрачно слушал. Во сне его посетила великая мысль: отрешенная от боли красота кристаллов или что-то в этом роде. Как структура современной души или вроде того. И теперь он сердился. Возмущался, что его обременяют мелочами. Ничтожества. Вспомнить хотя бы, каким завтраком потчует его Муле. Топленым салом. И вообще, как он терпит этого Муле? Толстая морда проныры и соглядатая, ни намека на утонченность. Почему он не взял в денщики Рудата? Солдат молодой, иконы коллекционирует. Приятная внешность, неглуп.

– Тут воняет!
– брезгливо сказал Вилле. И, заметив на полу в луже блевотины капитана медслужбы Хубера, плаксиво потребовал: - Уберите эту свинью!

– Слушаюсь, господин обер-лейтенант!
– козырнул Муле. Только пусть господин обер-лейтенант сперва все-таки изволят приказать, какой взвод.

– Второй. Взвод этого псевдо-Гинденбурга, который постоянно действует мне на нервы своим усердием… Цимера…

– Кстати, о Цимере. Господин обер-лейтенант знают, что русские оказались бабами?

– Какие русские?

– Ну, те, которых Рудат нынче ночью скосил пулеметом. В карауле. Цимер их увидел. Хотели переплыть реку. Бабы, молодые голые бабы. Их прибило к берегу в расположении четвертой роты.

– Почему не доложили?
– взвизгнул Вилле, усаживаясь в постели.

– Я думал, господин обер-лейтенант приказали не мешать. Как говорится, ввиду умственной работы.

Муле взвалил на плечо мертвецки пьяного лекаря и ухмыльнулся. [62]

«Пора освежить тут воздух, - решил Вилле.
– Ишь скалятся, пивные душонки. Подмазываются. Как это недостойно! Мне необходима чистая интеллектуальная атмосфера».

Обер-лейтенант тщательно умылся и натянул свежее, слегка пахнувшее духами белье. Он был очень чувствителен к запахам. С детства. Потом вызвал командира ротной группы управления, чтобы отдать необходимые распоряжения. Поинтересовался, какого он мнения о Рудате. Как возможном ординарце. Или кандидате в группу управления.

* * *

– Второй взвод, готовьсь!
– гаркнул ротный посыльный, распахнув дверь Пёттерова блиндажа.
– В семь тридцать вашего шефа вызывают на батальонный КП. Операция против партизан.

– А почему опять мы?
– с набитым ртом спросил Малер. У него была язва, поэтому, едва продрав глаза, он начинал жевать, чтобы желудочный сок не бередил больное место.

– Потому как ваш новый взводный охоч до развлечений, я так думаю. Верно, Пёттер?

– Тоже мне открыл Америку, - пробурчал Пёттер, вылезал из-под одеяла. Рудата в блиндаже не было.
– Где Рудат?

– В четвертой роте, - сообщил Малер.
– Там, говорят, те две бабенки, с которыми вы разделались нынче ночью.

– Я пошел, - бросил Пёттер.

На пороге вырос унтер-офицер Цимер, чисто выбритый, портупея и сапоги сверкают, подворотничок белоснежный. Уставился на Пёттера в ожидании рапорта. Но тот застегнул ремень и шагнул мимо него к выходу.

– Вы куда?
– осведомился Цимер.

– В нужник, если тебе так хочется знать, - огрызнулся Пёттер, обстоятельно раскурил чинарик и вышел.

– У него, видать, очень уж чувствительный кишечник, - заметил Малер.

Цимер лучезарно улыбнулся и достал блокнот:

– А у вас, надеюсь, не менее чувствительная память. Почему вы не побриты?

Малер снял с печки поджаренный хлеб.

– Почему вы не побриты, скотина? Встать! Смирно!
– Малер вытянулся в струнку, и Цимер удовлетворенно отметил, что кое-кто из солдат тоже встал, хотя и с ухмылкой.
– Хочу обратить ваше внимание на то, что через полчаса взвод должен быть умыт, побрит и одет по всей форме. Мы выступаем. Кстати, где наш друг Рудат?

– Убыл в четвертую роту, господин унтер-офицер, - доложил Малер.

– Прекрасно, - сказал Пауль Цимер.
– Можете быть свободны!

* * *

Пёттер бежал через расположение. Он очень боялся, как бы парень не наделал глупостей, но, заметив Рудата чуть поодаль от группы молодых солдат, успокоился. На эскарпе лежали трупы девушек. У одной был в двух местах прострелен живот, у второй раздроблена ключица. Тела почти не обезображены. И цвет кожи не изменился, и не распухли. Обе были блондинки. Одна лет пятнадцати или шестнадцати, с едва наметившейся грудью и большими красными руками. Другая - лет двадцати, мускулистая, полная, с широким плоским лицом. Рот приоткрыт, на резцах поблескивают надетые для красоты металлические коронки. Ни та, ни другая не похожи на девушку, о которой рассказывал Рудат. Пухлый малый - отпрыск штудиенрата, недавно прибывший на фронт, - размахивая фотоаппаратом, отдавал распоряжения. Приспичило, видите ли, сфотографироваться [63] возле убитых. Он раздвинул им колени, чтобы были видны засунутые между ног бутылки.