Гиностемма

Еще секунду назад ошпаренный, напитанный кипятком лист мать-и-мачехи выглядывал наружу: зеленый гладкий с одной стороны, и серебристый бархатисто-мягкий с другой, свежий, будто только что сорванный у лесной тропы.

*

— Теперь ты мне веришь? — спустя час чистого волшебства они сидели на крыльце, поедая горячие гренки с сыром, приготовленные Мардж. То, с какой легкостью растения слушались Гиностемму, казалось Полине магическими фокусами, недоступными для понимания. Трава поднималась волнами и послушно стелилась под ноги, деревья смыкались за спиной и образовывали аллеи, гиацинты пробуждались из луковиц, а на засохших ветвях набухали почки.

— Верю, что ты можешь быть опасен. Но на древо зла из пророчества все это представление не тянет.

— А что тянет? — в мужчине, слизывающем с пальцев капли масла и хлебные крошки, не было и следа пугающего образа из видения. Но ведь что-то заставило Полин Макеба, видящую скрытую суть, как ни одна из Повилик, определить его — «воин, изгой, сорняк»?

— То, что ты все эти годы хранил пень, в смысле, труп… то есть тело брата — несколько жутковато.

— Долгая и не самая своевременная история. Спроси позднее у Халлербоса, он любитель разговоров о прошлом.

— Но я спросила тебя, — Полине нравились едва уловимые вспышки молний, мелькающие в глубине серых глаз перед ответом на раздражающий вопрос.

Вот и сейчас, Карел спрятал недовольство, лениво откинулся на ступени и нехотя ответил:

— Наша способность — продлять жизнь избранниц. Мы излечиваем их от болезней, сохраняем молодость и красоту. Разумеется, не вечно, но наши возлюбленные стареют медленнее обычных людей. Мама прожила сто пятнадцать лет. После ее смерти отец отправился на вечный покой.

— Умер?

Карел горько усмехнулся:

— Судя по моей жизни — мы не умираем в привычном человеческом смысле. Скорее погружаемся в состояние летаргического сна. Жизнь без любви для таких, как я, теряет смысл. Мы деревенеем, обращаемся к своей природе и прорастаем в землю.

— То есть какой-нибудь старый пень в лесу может легко оказаться моим десятиюродным дедом?

— Большинство, как ты выразилась, пней уничтожены временем — выкорчеваны, сожжены и просто потеряны. Но некоторые отправляются в Обитель, чтобы переплестись корнями с подарившей нам жизнь.

— Попался! — Полина аж подпрыгнула, — я прошла инициацию в зарослях Первородной. Не было там никаких замшелых, сплетенных корнями пней!

— Что ж, я тоже там был и пни видел собственными глазами. Более того, твой предок, Арчи Ларус и его «Альбатрос» помогли мне в этой экспедиции. Путешествующий на поезде джентельмен с гигантским пнем вызывал слишком много вопросов. Да и железной дороги в горы Штьявнице не проложили до сих пор.

— Банска-Шьявнице, в Словакии? — клематис на плече нетерпеливо затрепетал лепестками. Карел утвердительно кивнул:

— Там есть руины монастыря. На кладбище при нем была похоронена первая Повилика. Там мои предки обретают покой.

Полина задумчиво прикусила губу — рассказ расходился с ее видениями в старинном замке Первородной, но это была лишь еще одна загадка, которую требовалось разгадать.

— Бейзил не смог прорасти, — продолжил рассказ Карел, — кислотная кровь убийцы обожгла корни брата, убила его навсегда. Тогда мы с Арчи привезли его сюда, и я попытался воскресить. Но то, что работает с деревьями и травой оказалось бессильно с самым родным существом — магия ушла в землю Халлербоса и вместо брата я получил гигантскую болтливую клумбу. Этот дом — мой подарок Арчибальду за тот вояж и последующее молчание. Твой предок был удивительный человек — всю жизнь он провел среди магии, а лишних вопросов никогда не задавал. — Тонкие пальцы задумчиво обвели контуры вырезанного на перилах альбатроса.

— Теперь мне стало интересно прочесть его дневники. Заодно узнаю, зачем они сдались Ортуланусу и Графу.

— О каких дневниках речь? — минуту назад расслабленно развалившийся на крыльце Карел мгновенное подобрался.

— О бортовом журнале «Альбатроса» и заметках капитана Ларуса. Мой дед незадолго до смерти купил их на интернет-аукционе.

Лицо Карела стало бледнее обычного:

— Я думал они утрачены. Дочка Тори особо не церемонилась с вещами родителей — продала все ценное, а прочее выбросила на помойку. Надеюсь, бумаги под надежной защитой?

— Они в сейфе в библиотеке в доме родителей, а что?

— Там координаты Обители — Граф хочет добраться не только до меня. Ему нужны все!

*

Мы идем по коридору, и свет газовых фонарей смешивается с лучами закатного солнца из окон веранды, вплетается в длинные каштановые волосы Клематиса — Полины Эрлих, моей нежданной союзницы, еще несколько часов назад бегающей по этому дому в не прикрытом ужасе. Сегодняшнюю ночь юная Повилика проведет в гостевой — там уже застелено свежее белье, набрана горячая ванна и даже на прикроватной тумбочке стоит стакан теплого молока и тарелка с печеньем. Мардж вытащила из комода шелковую сорочку и положила ее поверх покрывала. Сомневаюсь, что она из гардероба матери Стэнли, больше похоже на моду начала двадцатого века, а значит эти кружева касались моей Виктории. Отгоняю прочь неуместные мысли, но Клематис оборачивается через плечо с провокационной усмешкой невинной юности. В непроизвольном бесхитростном кокетстве столько яркости первозданных чувств, что я невольно улыбаюсь в ответ.

— Чья это комната?

У окна накрытый полотном мольберт с неоконченной картиной. Быстрее, чем успеваю ответить, девчонка сдергивает ткань. Обнаженная Тори в так и непознанной мной красоте проступает сквозь резкие формы кубизма и подтеки черной краски. Здесь десятки слоев и тысячи дней скорби, тоски, фантазий и надежд. Холст заброшен много лет, но сотни набросков проступают непрошенными воспоминаниями.

— Почему на всех картинах она грустная? — Повилика чуть наклоняет голову, разглядывая профиль в обрамлении фиолетовых цветов.

— На каких — всех? — пытаюсь забрать покрывало из рук любопытной, но она уворачивается, отступая на шаг.

— В хранилище графа я видела другую картину, там мадам Ларус на фоне разрушенного города. И еще — альбом эскизов, весьма откровенных и… — она заглядывает мне в глаза пристально, проницательно, желая пробраться в само подсознание, докопаться до постыдных мыслей и вытащить их наружу. О, я прекрасно понимаю о каком альбоме идет речь.

— Любовь имеет много лиц. Особенно несчастная любовь, — отвечаю пространно и отвожу взгляд. Как Повилики не могут изменить своему господину, так и мы неспособны перестать любить. Скольких шлюх я называл именем возлюбленной? Сколько глупостей совершил, стараясь заглушить боль разбитого сердца?

— Каждая жизнь полна сожалений и ошибок. А я живу третью по человеческим меркам. Моей совести есть за что грызть ночами, а памяти что скрывать.

Девочка смотрит с задумчивым интересом и, наконец, отдает тряпку, которую я тут же набрасываю на холст.

— Почему бросил живопись?

Она не спрашивает — утверждает, и я развожу руками:

— Нет вдохновения.

Поздний вечер. Лиловые сумерки тихо отступили, но юная Повилика явно пришлась по душе зачарованному лесу. Халлербос в нарушение законов природы прислал под окна золотые огни светляков. Стэнли на кухне бренчит на гитаре, а Мардж печет наверно сотый по счету противень печенья. Место, которое я позволяю себе называть домом. Первая молодая женщина со времен Виктории, ступающая босыми ногами по деревянным половицам. Мой дом сегодняшней ночью пропитан ароматом корицы, какао и едва уловимым запахом цветов клематиса. Девчонка рядом, будто вновь уловив мои мысли, прикусывает губу и бросает взгляд в сторону широкой постели. Если бы не ее глаза — игривые, но не сладострастные — решил бы — это призыв к действию.