Гиностемма

— Карел, — прошептала Полина, узнавая, чувствуя, как боль и любовь с одинаковой силой разрывают ее сердце.

— Этот — мой! — усмехнулись заросли, и мир потемнел, видение потускнело, растворяя в далеком прошлом бастарда барона Балаша, получившего в дар первую Повилику.

— Вставай, выполни предначертанное. Прими его жертву и свою судьбу! — голос Первородной звучал отовсюду, повелевал, собирал по крупицам, наполнял силой, заставлял открыть глаза.

*

Неизбежность будущего первым ощутил Граф. Клематис по-прежнему был мертв — жесткие черные стебли продолжали удерживать, не давая возможности пошевелиться, но внезапно к их давлению добавилось жжение в груди, там, где символ садовников разветвлялся, образуя раскидистую крону. Чернила, созданные из сока Повиликовых, пришли в движение, через ранки и порезы от острых листьев под кожу проник яд. Безопасный для человека, он стремился вывести малейшие следы паразиток и сорняков, выжигая рисунок древа изнутри. Мужчина стиснул зубы, превозмогая боль, но не удержал крика.

Разбуженная врагом от мертвого сна открыла глаза та, на чьем плече больше не алел клематис — мертвый черный цветок обвивал руку от запястья до ключицы. Молча, отстраняясь от склонившегося над ней доктора Керна, отмахиваясь от теткиного: «Жива?!», игнорируя «Полли!» Рейнара Гарнье, Полина Эрлих, Клематис из рода Повилик поднялась с земли. Натянулись задеревеневшие стебли, сжимая в смертельных объятиях графа Кохани. Застонали омертвевшие жилы лиан гиностеммы. Повилика положила ладони на серебристый мох, покрывающий вычурный черный пень — возлюбленного, спасшего ее ценой своей жизни. Прищурила карие глаза, где разгорался золотой пожар возмездия и вскинулась, расправляя плечи, призывая к первозданной сотворившей их силе, ощущая всех упокоенных в Обители братьев и того, первого, породившего их художника, Мастера MS, нашедшего покой здесь же средь розовых кустов.

Клематис расправлял лепестки, поднимал иссушенные листья, но не зелень жизни наполняла их, а черная скорбь потерь. Мертвые, они твердели, как утратившая плодородность почва, отливали сталью срезающих колосья серпов. Острые обсидиановые веера раскрывались на лианах, подбирались к Графу, бьющемуся, как муха в паутине повиликовых пут.

— На помощь! — крикнул Кохани, но придушенная, пойманная в ловушку зарослей охрана не услышала призыв.

Полина склонила голову, наблюдая, как покорный ей лепесток надрезает кожу на запястье Графа, окропляя землю темной кровью врага. Стиснула пальцы и острый лист потянулся к горлу, где нервно дернулся кадык.

— Не надо, — Рейнар возник рядом, осторожно кладя ладонь на плечо, — ты не такая.

Девушка медленно повернула голову, равнодушно глядя в голубые глаза:

— Такая. Паразитка. Ведьма. Повилика.

Но не успели веера клематиса раскрыться во всей смертельной красоте, как Белая Роза, волей собрав остаток не магических, но человеческих сил, подскочила на ноги, схватила оставленную Бастианом лопату и без раздумий бросилась на Графа.

— Сдохни, тварь! — выплюнула в лицо прежде, чем одним ударом снести голову с плеч. Черный и ледяной глаза моргнули последним удивлением. Земли розария впитали яд, вытекающий из мертвого тела.

*

Чудеса кончились. Сколько бы повиликовых не возлагало руки на остов Гиностеммы, сколько бы не молила Полина Первородную вернуть Гина — уставшая от войны Обитель оставалась глуха. Доктор Керн, вспомнив о клятве Гиппократа, осмотрел застрявших в терновых зарослях нападавших — живых, но странно безучастных к боли и окружающему миру.

— Забвение, — нехотя пояснила Белая Роза, кровожадно сжимающая окровавленную лопату. — Скоро очухаются, но ничего не вспомнят.

Молча, спустились они с холма, минуя медленно приходящих в себя бойцов корпорации. Молча загрузили останки Карела Замена в вертолет Стэнли. Заговорили хором, только когда оторвались от земли. Лишь Полина продолжала отрешенно молчать, не принимая участия в беседе, полной ужасов пережитого и планов на будущее.

Он был мертв. Земли Обители не приняли Гиностемму. Яд садовников, забранный Гином из ее крови, убил его, как когда-то давно обрубил родовую связь брата Бейзила. И его прощальный дар — новой возвращенной жизни — Полина не могла воспринимать иначе, как проклятие. Она не чувствовала в себе ни капли сил — пустая оболочка, выполнившая предназначение. Сухоцвет, век которого миновал.

— Отвези его в Халлербос, — сказала Стэнли по приземлению. Ирландец кивнул, постарался сдержаться, но не смог — сгреб в охапку, оцарапывая щеку двухдневной щетиной и смачивая слезами ее растрепавшиеся волосы.

У самой Полины слез не было, как не было других цветов в черном клематисе на плече и родовой магии в ее крови.

*

Лиловые вечер разливался за порогом уединенной хижины. Стэнли О’Донелли стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимание строгой матушки, прокрался по лестнице, на перилах которой сотню лет расправлял крылья рвущийся в небо альбатрос. К груди мужчина прижимал бутылку односолодового виски, раритетную, спасенную из пожара в Бушмилсе его прадедом. Озираясь, как замышляющий шалость сорванец, быстро миновал поросшую колокольчиками поляну и скрылся в зарослях. Неподалеку, где буковые деревья расступались, образовывая открытую солнцу прогалину, спал вечным сном его лучший друг.

Удобно устроившись меж черных корней, Стэнли откупорил бутылку и, сделав щедрый глоток, похлопал по искореженному стволу, напоминающему сгорбленную спину.

— Теперь они обе с тобой, дружище.

У подножия пня стелился вечнозеленый барвинок, щедрый на фиолетовые цветы даже сейчас, на излете осени. Забраться выше у могильной фиалки не было шансов — там безраздельно царил клематис, каждую весну распускающийся гроздьями белоснежных соцветий, а к середине лета меняющий невинную белизну на огненно-алую киноварь страсти.

Повилика

«Работы мадемуазель Эрлих подобны весенним первоцветам, чьи метафорические образы повсеместно встречаются в серии, названной автором «Возрождение». Пронзительная звонкость раннего утра ослепляет непривыкших к незамутненной чистоте городских жителей. Посетителям выставки стоит захватить с собой солнечные очки — настолько ярко, до кристальности резко стартует художник в заглавной картине — «Зависимость». Это аллегория мира, преисполненного отношений между любимыми и ненавистными, близкими и отвергнутыми, живыми и мертвыми. Тонкость мысли пронизывает работу растительной орнаментикой, подчеркивая неизменную непрерывную связь всего сущего и вплетенного в него малого семени — человеческой души. Мне посчастливилось наблюдать зарождение идеи, первые эскизы, черновые наброски, и с уверенностью могу утверждать — рука не дебютанта, но мастера привела их в мир. Запомните это имя — Полина Эрлих, на небосводе искусства зажглась новая звезда.

Профессор искусств Рейнар Гарнье, специально для журнала Apollo<* (Журнал Apollo был основан в 1925 году и является старейшим изданием в сфере искусств и одним из самых авторитетных мировых изданий)

Полина отвлеклась от глянцевого издания на звонок смартфона:

— Линеке, ты видела статью Рея? Она восхитительна, правда? — восторженный голос матери вызвал мимолетную улыбку.

— Правда. Но я не могу оставить мысль, что Гарнье подлизывается, — девушка откинулась на спинку садового кресла и закрыла глаза, подставляя лицо весеннему солнцу. Дальнейшие слова Лики она знала наизусть:

— Он хороший человек, Полина, и его чувства к тебе искренни. Мне кажется, он заслуживает еще один шанс.

Шанс… Потребуется что-то посильнее обычного желания, чтобы разжечь костер без дров на пепелище. Прошлым летом она уступила — уговорам ли матери или долгим и красивым ухаживаниям Гарнье, но собрала чемодан и отправилась вместе с Рейнаром на Азорские острова, где чета Кернов реформировала корпорацию «Баланс» и растила маленькую непоседу Викторию, как две капли похожую на Бастиана.