Гиностемма

После гибели Графа (по официальной версии от несчастного случая во время турпоездки) Рей унаследовал все активы, включая гигантский фармацевтический холдинг и замок с секретной лабораторией на склоне вулкана. Искусствоведу претила причастность к Ордену садовников и всем его махинациям, но отказываться от большого куша и пускать имущество с молотка его отговорили. Откинув сантименты и травматический опыт прошлого, Белая Роза показала себя хваткой деловой леди, быстро склонив души не чающего в ней доктора Керна возглавить корпорацию и перенаправить ее мощности в благое русло. Гарнье был рад такому исходу и с удовольствием скинул с себя большую часть забот, оставшись формальным владельцем «Баланса», несколько раз в год присутствующим на собраниях и деловых встречах.

Сложнее обстояли дела с Орденом вольных садовников. Большая часть адептов с легкостью переметнулась на сторону новой власти, рассудив, что сытая стабильная жизнь важнее великой идеи, но были и те, кто категорически отказался прогибаться под паразиток и сорняков. Ими занялась троица старых пней — потрясающе живучий Кипрей, легко воспламеняющийся Диктамнус и их неугомонный лидер Юджин — Пинь. Полина предпочитала не вникать в дела команды воинственных пенсионеров, резонно предполагая, что методы их работы далеки от законных и человеколюбивых. Зато старики подозрительно спелись с семьей О’Донелли, между шустрой Мардж и вспыльчивым Диктамнусом проскочила искра, и Стэнли шутил, что мать, отчаявшись его женить, решила выйти замуж сама. Без присмотра не остался и Юджин Замен. Поначалу изрядно докучавший Басу Керну своей привязанностью к его Полин бывший пень Пинь обосновался в старом домике Эрлихов. Поврежденные при побеге из оранжереи корни-ноги слушались плохо, и добросердечная Лика попросила соседку приглядывать за пожилым родственником. Одинокая и любопытная до всего мадам Дюпон настолько вошла в роль сиделки, что стала проводить с Юджином не только несколько дней в неделю, но и большую часть ночей, а после и вовсе сообщила, что Ликины подушки с чувственными снами ей без надобности рядом с таким обходительным кавалером.

Только Полина оставалась одна. Рейнар старался загладить вину, балансируя на грани между влюбленной навязчивостью и дружеским вниманием. Она давно перестала упрекать его в случившемся, понимая, что мужчине осознать себя пешкой в чужой игре, возможно, сложнее, чем ей принять извинения. Они появлялись вместе в художественных галереях и на перфомансах, выходили в театры и на концерты. Папарацци мгновенно записали ее в близкие подруги и даже невесты, но время шло, студентка закончила магистратуру и открыла маленькое дизайнерское бюро. Докучные сплетники тут же приписали мелкие успехи связям и деньгам Гарнье. Статью Рейнара о ее первой выставке, тоже обязательно спишут на их близость, хотя теперь они видятся крайне редко.

Две недели на Азорах оказались ошибкой. Чуткий и внимательный Рей настолько старался все сделать хорошо, что Полине стало невыносимо тоскливо от слащавой правильности происходящего. Он окружал ее заботой, предугадывал желания, ловил малейшие смены настроения, а она… на третий день купила в лавке на побережье мольберт и краски, сбежала к озеру в долине на дне уснувшего вулкана и принялась писать — гортензии, азорины, гиацинты, барвинки и мертвый черный клематис, оплетенный цветущей гиностеммой.

Тогда и родилась первая серия ее по-настоящему самостоятельных работ — картин, глядя на которые Полина ощущала себя не учеником и подражателем, а художником. Статья в Apollo была способом Рейнара сказать миллионное по счету «извини», докучливое, но, все же, чертовски приятное. Ее заметили, ее поздравляли с успехом, ее приглашали на вернисажи. Лика была пятой за утро, кто звонил, прочитав журнал.

— Как дела дома? — поинтересовалась, лишь бы увести мать с любимой тропы отношений дочери.

— Суматошно. Владу предложили написать музыку к фильму, и он всерьез задумывается бросить работу, чтобы больше уделять времени творчеству. А твой брат… Ох, — в голосе женщины послышалась раздраженная усталость.

— Что, опять вырастил на соседском участке кусты вместо газона? — тяга младшего Карела к озеленению с каждым годом все больше выходила из-под контроля.

— Хуже. На школьном стадионе распустилось маковое поле.

— Надеюсь, не опиумный мак? — Полина хихикнула, представив довольное шалостью лицо брата и реакцию окружающих.

— Пока обычный, хвала Первородной. Но если так пойдет дальше, нам придется переезжать в пустыню.

— Сможете выиграть грант на ее озеленение.

— Кроме шуток, поговори с братом. Тебя он послушает.

— Сомневаюсь. Одиннадцатилетние парни знают все лучше всех, и уж точно лучше скучных старших сестер.

— Ты не просто сестра, ты — его героиня.

— Без геройских сил.

«Героиня», — определение скребло горло, стягивало голову свинцовым обручем и заставляло болезненно пульсировать черный цветок на плече. Жизнь, разделенная на «до» и «после». Прошлое волшебной Повилики — Клематис с магическим родовым знаком и настоящее обычной женщины — Полины Эрлих с красивой, но бесполезной татуировкой. Мир, в котором было любимое дело, успешное, приносящее радостное удовлетворение творчество, немного чокнутая, но любящая семья, друзья, готовые поддержать безрассудную глупость, и даже мужчины — непозволительная роскошь для женщин ее семьи, привязанных к единственному господину. Неделю назад ей исполнилось двадцать шесть. Смертельный для одинокой Повилики рубеж был успешно пройдет, стебель не пересох, корни по-прежнему крепко цеплялись за равнодушную землю. Просто еще один прожитый год. Год без него.

Полина свернула разговор округлыми общими фразами и обещаньями скоро приехать. Отложила телефон все еще щурясь от настырного весеннего солнца, любопытно заглядывающего сквозь листву в ее тихое убежище. Едва прикрытая плющом беззастенчивая нагота роденовой статуи в теплом утреннем свете отливала не холодом мрамора, но бархатистой нежностью кожи. Раз в год мадемуазель Эрлих приезжала в Вену, с одержимостью мазохиста вскрывая старую рану, садясь за один и тот же столик в «Централь», повторяя однажды пройденный маршрут. И каждый год оправдания мучительному ритуалу находить становилось все сложнее. В этот раз судьба сжалилась, подкинув приглашение к сотрудничеству от Кунстхалле* (выставочный зал современного искусства в комплексе Музейного квартала в Вене). Предположив очередной непрошенный подарок бывшего, Полина напрямую спросила Рея, но профессор искусств только пожал плечами и поздравил с завидной для художника возможностью выставиться в одной из самых популярных галерей.

В комнате, небрежно скинув черный халат из тяжелого шелка на постель, критично рассмотрела себя в высоком зеркале — высокая, тонкокостная, с едва доходящими до плеч непослушными волнами каштановых волос. Стебель клематиса — зола и пепел осевшие на запястье, обвивающие предплечье и вспыхивающие угольным остовом навсегда сгоревшего цветка на плече. Татуировка, вызывающая своей детализированностью и красотой неизменное восхищение на всех арт-сборищах — вечное напоминание об утраченном прошлом.

Серебристое платье второй кожей обтянуло точеные формы, алый шарф под цвет помады отвлек от грустной задумчивости взгляда. С усилием отказавшись от удобства кроссовок, она позволила себе хрупкую женственность высокого каблука: «Сегодня мне некуда спешить».

К галерее Полина подъехала раньше на полчаса, рассудив, что для неторопливого кофе времени маловато, а для праздной прогулки — неподходящая обувь, решила осмотреться внутри.

Ранний час не располагал к толпам посетителей, зато позволял насладиться личным пространство, эгоистично впитывая энергию чужого вдохновения. Девушка неторопливо миновала анфиладу залов, оказавшись в небольшой комнате, выходящей во внутренний двор. Среди цветущих сакур, под сенью плакучих ив стояли кофейные столики и мягкие диванчики для посетителей. На барной стойке был выставлен сервиз с кофейником и ажурными чашками, но никого поблизости не наблюдалось. Полина оглянулась, испытывая странное чувство, будто кто-то наблюдает за ней — сад был пуст. Достав мобильный, набрала номер назначившего встречу куратора — звонок прозвучал где-то в глубине двора, за поворотом мощенной дорожки, теряющейся среди склонившихся до земли ивовых ветвей.

В тишине пустого кафе каблуки особенно звонко стучали по каменным плиткам. Встреча приобретала налет загадочности, выходя за формальный деловой формат, и девушке стало слегка не по себе. Ориентируясь на трель звонка, она свернула за поворот, прошла сквозь длинные, путающиеся в прическе и цепляющиеся за шарф ветви и остановилась у низкого столика, на котором вибрировал и наигрывал вальс Штрауса оставленный кем-то телефон. На экране высвечивалось ее имя. Полина раздраженно нажала «отбой», оглядываясь. По-прежнему, никого!