Глашенька

Она была уверена, что у нее даже губы не дрогнули. Но его обмануть было невозможно.

– Потому что слишком книжно мы здесь выглядим, – ответила она. – Объяснение Онегина с Татьяной.

– Я тоже подумал.

– Зачем ты приехал? – глядя на землю, устланную листьями, проговорила Глаша. – Чтобы вежливым передо мной выглядеть? Или перед самим собой? Как-то это… мелко. Не по-твоему.

– Мне надо было тебя увидеть.

– А мне – нет.

– Если ты скажешь, чтобы я ушел…

– Что значит – если? – перебила она. – Ты думаешь, все пойдет по-прежнему?

– По-прежнему всяко не пойдет. Но я тебя люблю, и ничего с этим не поделаешь.

Она подняла на него взгляд. Он стоял перед нею, склонив голову, и ей показалось, что даже теперь, склоненная, голова его вровень с вершиной дуба. Это было не так, конечно. Просто ракурс такой. Обман зрения, можно сказать.

Он вдруг присел перед скамьей и, ниже прежнего склонив, положил голову Глаше на колени. Когда она видела его склоненную голову, то теряла всякий разум – таким сильным, бесконечно любовным было чувство, которое он вкладывал в это свое движение. Безотчетно вкладывал, конечно; вряд ли ему и в голову приходило как-то оценивать свои движения, когда он был с нею.

Впрочем, теперь она не могла с уверенностью полагать, будто знает, что и когда приходит ему в голову.

Все это кратко мелькнуло в ее сознании – и тут же улетучилось, растворилось в сентябрьском воздухе. Она положила руку на его голову. Провела ладонью от макушки к затылку, коснулась плеча. Он замер, уткнувшись лицом ей в колени. Ей показалось, он перестал дышать.

На дороге появилась экскурсионная группа. Глаша знала, что онегинская скамья видна издалека и что группа направляется именно сюда.

– Пойдем, – торопливо проговорила она.

Лазарь поднялся, взял ее за руку. Она вскочила со скамьи, и они быстро пошли по дорожке, ведущей к баньке, и дальше вниз по лестнице к купальне. Только там, у воды, наконец остановились.

– Пожалуйста, уезжай, – попросила Глаша. – Что же делать, раз так?

– Где ты живешь? – спросил он.

– В Петровском. Комнату снимаю.

– Пойдем к тебе.

Лазарь обнял ее. Глаша почувствовала, что его бьет дрожь, и поняла, что если они не уйдут отсюда немедленно, то все произойдет прямо здесь и соображения о том, что это мемориальный парк, по которому с интервалом в пятнадцать минут проходят экскурсии, его не остановят.

До автостоянки они почти добежали, а там уже сели в машину. Глаша никогда не видела Лазаря за рулем. Это действие, довольно обыкновенное – как он ведет машину, – оказалось для нее завораживающим. Впрочем, для нее таким было все, что он делал, и это тоже не изменилось, к сожалению.

Но в ту минуту, когда они взбежали на крыльцо и оказались наконец в ее комнате, – в эту минуту она не сожалела уже ни о чем. В ней не осталось таких маленьких, таких посторонних чувств, как сожаление.

И обрывистые слова, слетающие с его губ, и вся сила его любви, бесконечная и бесконечно же ей покорная, – с этим правда ничего было не поделать. Ни ему, ни ей.

– Послушай меня, Глаша, – сказал он, когда взрыв этот закончился и они уже просто лежали на кровати поверх сбившегося покрывала. Она хотела отодвинуться от Лазаря, хотя бы голову убрать с его груди, но он не дал – положил ладонь на ее голову и повторил: – Послушай, пожалуйста.

– Я слушаю, – ответила она.

Он говорил как-то странно, ей показалось даже, что сурово, но тут же она поняла: не сурово, а горестно. От его пальцев, от ладони шли сверху сильные токи прямо ей в висок, его сердце билось гулко, толкало ее в другой висок, и она не знала, к чему прислушиваться – к словам его, к сердцу, к ладони?

– Я перед тобой виноват страшно, и чтобы ты меня простила, это я от растерянности сказал. Последней бы я сволочью был, если бы прощения от тебя добивался. Но дай мне объяснить…

– Не надо ничего объяснять, – покачала головой Глаша; ее щека при этом поневоле потерлась о его грудь. – Зачем?

– Не буду. Больше не буду. Но сейчас объясню все же, а ты уж сама решай, как нам жить.

– Нам? – помолчав, спросила она.

– Выходит, так – нам. Если бы по-другому могло быть, то давно бы по-другому и было. Или в Крым бы я за тобой не приехал, или потом тебя забыл, и ты бы меня забыла. Но раз не получается, то и нечего себя обманывать. Порознь мы не можем. Но и к тебе я уйти не могу.

– Это я и так поняла. Если бы мог, то давно ушел бы, – усмехнулась она. – Такая ведь твоя логика?

– Логика здесь ни при чем. Здесь только Филька при чем. Делать вид, что его нет, у меня не выйдет. Деньгами от него отделываться – тем более. Даже в приходящие папы, как мой отец, я не гожусь, вот ведь что. Пытался – не получается. Ни у Фильки, ни у меня.

Он говорил о своем сыне так, словно тот был совсем взрослый и у него могло получаться или не получаться выстраивать отношения с отцом тем или иным способом.

У него была давняя, всегдашняя, ни в чем ей не известная и совершенно от нее отдельная жизнь. Сознавать это было… Лучше было этого не сознавать.

– Зачем ты ко мне тогда приехал, Лазарь?

Глаша высвободилась из-под его руки, села. Он не шевельнулся. Она пыталась поймать его взгляд, но не могла – он смотрел в потолок.

– Тогда, в Крым – зачем? – изо всех сил сдерживая слезы, повторила Глаша. – Ведь ребенок уже был!

– Через три месяца родился. Я тогда в Москву тебя проводил и во Псков поехал, чтобы жене сказать, что после Гарварда к ней не вернусь. Тут она мне и выдала: ты что, не видишь, что я на шестом месяце? А я и правда не видел… Не присматривался. Я ее долго добивался. И в школе, и потом. Из армии сбежал, из Заполярья, когда узнал, что она замуж собирается. Чуть под суд не отдали, но «губой» обошлось. И когда уже на химфаке учился и на каникулы домой приезжал – тоже за ней ходил, как баран упрямый. В Москву ко мне ехать она отказалась категорически – я тогда после университета во Псков вернулся. Хоть совсем мне этого не хотелось. Но ее добиться хотелось страшно. Вот и добился.

– И она тебе сразу надоела.

– Не сразу. Но любые отношения когда-нибудь заканчиваются.

От уверенности, с которой он это сказал, Глашу передернуло.

– Ну и у нас с тобой когда-нибудь… – начала она. Лазарь сделал протестующее движение. Глаша усмехнулась. – Хочешь сказать, что у нас с тобой отношения не закончатся?

– У нас с тобой не отношения.

– Ах, как красиво! У нас с тобой, разумеется, вечная любовь. Только ты за меня не решай, пожалуйста.

– Ты честная и серьезная. – Он проговорил это так горько, словно ничего тяжелее не могло для него быть. – А я тебя впутал черт знает во что. А что и сам впутался… вряд ли это тебя утешает.

– Мне не нужно никаких утешений, – отчеканила Глаша. – Я… Я тебя люблю, – закончила она растерянно.

Она не ожидала, что у нее вырвутся именно эти слова. Но только они имели значение, и все остальное следовало из них.

И как только она это поняла, мысли ее стали ясными, потекли в голове ровно, как вода в спокойной летней речке.

«Любовь приводит женщин к разным положениям, – этим спокойным речным течением подумала Глаша. – Одни становятся женами, а другие любовницами. Должно так быть или не должно, но это есть, и этого не изменишь. Детство закончилось, а взрослые правила – такие. Моя любовь привела меня к тому, чтобы я стала его любовницей. Я такого для себя не предполагала. Но раз так получилось, значит, так тому и быть. В этом нет ни странного ничего, ни страшного. И разве я была бы счастлива, если бы он бросил ребенка и ушел ко мне? Не была бы точно. Значит, нет и вариантов».