Глашенька

Вот жизнь и подсказала ей, что делать. Его устами. Ничего удивительного – он ведь ее жизнь и есть; она уже привыкла, что с этим не поспоришь.

Аборт Глаша сделала в Петербурге. Недалеко, а главное, никто ее не знает. В маленькую частную клинику, найденную по Интернету, она вошла в полуобморочном состоянии. Но оказалось, что операция, учитывая небольшой срок беременности, несложная. Проще аппендицита. Длилось все минут пятнадцать. От наркоза Глаша очнулась уже в палате, так даже каких-нибудь пугающих подробностей операционной разглядеть не успела. В кабинете стоматолога страшнее бывало – там-то она успевала разглядеть все клещи и сверла. Персонал в клинике был приветливый – что, учитывая стоимость услуг, не удивляло. В мило обставленном холле стоял большой аквариум с золотыми рыбками. Через несколько часов после аборта врач осмотрел ее, сделал укол, прописал таблетки и разрешил идти домой. Правда, она не сказала, что пойдет не домой, а на Балтийский вокзал, но такие подробности вряд ли его интересовали.

«Я ничего не чувствую, – глядя с вагонной полки на огни проносящихся мимо дачных станций, думала Глаша. – Ни физической боли, ни… Вообще ничего».

Это было странно. То есть отсутствие физической боли, наверное, объяснялось действием укола, но вот остальное… Все, кто ее знал, и Лазарь особенно, всегда говорили, что она принимает слишком близко к сердцу самые незначительные события, сообщает житейским подробностям чрезмерный эмоциональный накал. А ведь то, что произошло сейчас, это не подробность, это… И – ничего. В сердце пустота, в голове звон – видимо, следствие наркоза.

С этим звоном в голове Глаша и проснулась спустя час. Нет, звон был уже другой, да и не звон даже – прислушавшись, она поняла, что в голове у нее что-то гудит на однообразной низкой ноте. Потом, как-то слишком медленно, почувствовала, что у нее горит лоб, и щеки, и все тело. Она села на полке, прижала ладони к вискам, пытаясь унять гул в голове, – и тут же, вскрикнув, упала на подушку.

Удержать крик она просто не смогла. Внутри у нее, в животе, как будто скрещенные лезвия провернулись, и боль взрезала все тело. Ничего подобного она никогда не испытывала раньше.

«Я раньше такого и не делала…» – еще успела она подумать.

И тут же боль повторилась с такой силой, что мыслей у нее уже не осталось.

Проснулись от ее крика люди. Прибежала проводница, подстелила под Глашу клеенку, чтобы она не лежала на залитой кровью постели. На маленькой станции где-то за Лугой к поезду подъехала «Скорая» и увезла ее в ближайшую больницу.

Ни приветливого персонала, ни аквариума здесь, конечно, не было. Кровати стояли вдоль стен в коридоре, гулял сквозняк, и в реанимации было слышно, как совсем рядом капает вода.

Но это было Глаше безразлично – ей все было безразлично сейчас. Боль нарастала, и она дожидалась только одного: потерять бы хоть сознание…

– Родственникам звони, – сочувственно сказала широкоплечая медсестра, которая и привезла ее в реанимацию на дребезжащей, по дороге чуть не развалившейся каталке. – Пускай лекарства со Пскова привезут, какие доктор скажет. Доктор-то у нас хороший, из бывших, из советских. А лекарств никаких нету, новокаин и то не всегда.

Лазарь позвонил прежде, чем она успела что-нибудь ответить этой чистосердечной женщине. И, главное, прежде, чем наконец потеряла сознание. Глаша еще поднесла к уху телефон, который лежал рядом с ней на каталке, еще услышала его голос, и тут все поплыло у нее перед глазами, боль сделалась слабее, отдалилась, и все отдалилось, отлетело от нее…

Когда Глаша пришла в себя, то поняла это не сразу. Над нею висело какое-то сплошное белое полотнище, и прежде чем она догадалась, что это просто потолок, прошло немало времени. Может быть, она теряла сознание снова и снова приходила в себя. Как бы там ни было, но когда она наконец сумела как-то отвести глаза – болели они при этом невыносимо – от потолка и оглядеться, то увидела Лазаря.

Он сидел на стуле возле ее кровати, смотрел в пол и казался полностью погруженным в какие-то свои мысли. Но в то самое мгновенье, когда Глаша сумела перевести на него взгляд, он тоже посмотрел на нее. У него взгляд был при этом мрачный.

– Живая? – спросил он. – Удивительно.

Он словно бы не произнес эти слова, а бросил, как тяжелые ненужные предметы.

Глаша не понимала, что с ней. Ясно, что она в больнице – тянется к руке трубочка от капельницы, работает рядом с кроватью какой-то медицинский прибор, мигают в нем зеленые цифры. Но почему все это?..

– Почему? – с трудом проговорила она.

– Потому что врач толковый оказался. И донорская кровь нашлась в нужном количестве. При четвертой группе с отрицательным резусом – сильно повезло.

– Нет… Почему… удивительно?

– Потому что кошка и та при такой кровопотере умерла бы.

И тут она поняла наконец, что происходит! Понимание это, осознание, воспоминание прожгло ее посильнее, чем физическая боль.

– Лазарь… – проговорила она, задыхаясь. – Что же я… Как же я могла?..

– Да, совсем головы надо не иметь, чтобы прямо из операционной – в поезд.

Он произнес это бесстрастно, даже равнодушно. Но то, что он не испытывает к ней ни капли сочувствия, не обидело ее. Сочувствие!.. Сама она ненавидела себя сейчас так, что хотелось положить руки себе на горло и сжать пальцы. Только не было у нее сил, чтобы поднять руки. Душу ее охватило черное оцепенение, и его воздействие стало физическим – она не могла пошевелиться.

– Я убила твоего ребенка, – отчетливо проговорила она.

Может быть, он просто не знает, в чем дело. Потому и приехал к ней, что не знает. А он должен это знать.

– Перестань, Глаша, – тем же бесстрастным тоном сказал он. – Живая, и слава богу.

– Богу?.. – чуть слышно повторила она.

Во рту стало горько. Вся черная тяжесть, которая лежала у нее на душе, поднялась к горлу от этих его слов.

– Не привязывайся к словам.

Он все-таки взял ее за руку. Его рука, в которой Глаша всегда слышала его дыхание, биенье его сердца, была сейчас тверда и холодна, как камень.

Лазарь молчал.

– Я не думал, что ты настолько не хочешь от меня ребенка, – вдруг произнес он.

– Я… – Чернота обвила и сдавила ее горло, как веревка. – Я думала, это ты не хочешь… – все же выговорила Глаша.

«Вы очень старательно обдумываете жизнь, Глашенька, – неожиданно вспомнила она. – Слишком старательно. Меньше расчета!»

Да, именно так он сказал ей тогда, в поезде. И еще сказал, что к жизни нельзя относиться так по-девчоночьи дробно, как относится она.

Глаша тогда не поняла даже, о чем он говорит. А он, значит, в первые же минуты знакомства заметил и понял в ней непоправимый изъян – мелкое, мизерное сознание, из-за которого ее жизнь и разбилась теперь на дробные бессмысленные осколки.

– Ну все, все. Успокойся. Перестань плакать.

Только из-за его слов Глаша догадалась, что по ее лицу текут слезы. Сама она этого не чувствовала: лицо было как резиновое.

– Успокойся, – повторил Лазарь. – Не хочешь, и не надо. В общем, ты права. Ребенок принес бы слишком много… сложностей. И все, Глаша, все. Не будем больше об этом говорить.

Как ни корила она себя тогда, каким ужасом ни казалось ей то, что она сделала, но таких слов она все же от него не ожидала. Лучше бы он ее ударил, чем вот так вот, жестко и холодно, расставил все по местам.