Глаз бури

Ефим сочувственно выслушивал Софи, вовремя подавал реплики по теме, говорил уместные комплименты. Проводить с ним время было легко и приятно. Уже после трагической гибели Николая младшему сыну баронессы довелось немного попутешествовать по Европе. Никогда не бывавшая за границей Софи жадно слушала его образные, иронические рассказы, вовсе не похожие на обычные путевые заметки из столиц, с осмотра курортов и достопримечательностей. Особенно привлекательным казалось то, что Ефим смеялся над собой так же легко, как и над другими.

– Как вы назвали меня?… Мистраль? Что это значит?

– Я расскажу… Юг Франции, Севенны, земля, никогда не знавшая завоевателей… Крестьянки с внешностью прорицательниц. Зеленая ночь лесов, в которых триста лет укрывались еретики – катары, гугеноты, камизары… Родники, сочащиеся из гранитного сердца горной стены. Сланцы, сверкающие, словно тысячи солнц. Здесь рождается безумный и свободный ветер, приносящий снежный холод на улицы Арля, срывающий черепицы с домов, добавляющий кобальта в небесную голубизну, приминающий спелую пшеницу и превращающий королевские кипарисы в Кро в растрепанные метелки. Его, этот ветер, и называют мистралем… Наш дорогой Константин многое чувствует не мозгом, но селезенкой. Он поклонник постепенности, ненавидит неуправляемые стихии, и у него есть все основания опасаться вас, ибо вы, Софи, похожи на буйный мистраль…

– А вы? Для вас я не опасна?

– Нет. Я слишком легковесен и пуст изнутри. Меня, как перевернутую коробку, легко поставить на место после пронесшегося урагана…

– А чем же вы занимались там, во Франции?

– После смерти Николая надо было что-то делать со мной. Лошади, по мнению маман, были моим единственным серьезным увлечением. И вот – Сомюр. Кавалеристская школа. Пробуждение с первыми сигналами подъема, когда день еще только занимается в запахах кожи, сена, навоза и переворошенной соломы, выездка, занятия на пленэре… А в остальном – все то же, что и Петербурге, те же люди, придумывающие себе занятия, а потом с пеной у рта отстаивающие их единственную серьезность. Споры и ссоры бошеристов и ористов… Одни полагали, что выездку лошадей надо проводить с помощью шпор, другие свято верили, что достаточно хлыста. Какая драматургия! Отмена эполетов в пехоте, их смена на галуны из плетеной тесьмы. Целая буря! Богатые русские курсанты стреляли в кафешантане по неоткрытым бутылкам с шампанским (сами понимаете, я был не последним среди этих дураков)… Обсуждение на три дня… Магазины, открытые до поздней ночи, постоянные поставщики господ офицеров, всегда готовые удовлетворить аппетиты гуляк, их внезапные желания и пристрастие к изысканной французской кухне… Множество доступных женщин, съезжавшихся в Сомюр на заработки… Я, в свою очередь, удовлетворил ваше любопытство?…

О Туманове и его отношениях с Софи они никогда не говорили. Единственный раз, случайно, когда Ефим с откровенной завистью хвалил деловую хватку Константина Ряжского, всплыло… Тогда Софи, пожалуй, впервые увидела Ефима Шталь без его вечной улыбки.

– Я ненавижу этого человека, – тяжело уронил он. – За все то зло, которое он вам причинил, его следовало бы убить…

– Бог с вами, Ефим! – странная метаморфоза молодого человека напугала и, пожалуй что, разозлила Софи (страх и следующая за ним злость располагались где-то рядом в устройстве ее души, и она сама знала об этом). – И не следует меня обижать. Вы помните ли свои собственные слова? Я – мистраль, а вовсе не робкая жертва. Я дорого заплатила за свою ошибку, но теперь Туманов мне больше не опасен. Пускай живет в свое удовольствие.

– Но ваша репутация… – Ефим несколько смешался от полученной отповеди.

– Я не стремлюсь к выгодному замужеству, – спокойно заявила Софи. – Вообще ни к какому, по крайней мере на данный момент. А на что еще влияет эта история?

– Вы удивительная женщина, Софи, – проникновенно сказал Ефим, глядя ей прямо в лицо своими крапчатыми, странно знакомыми глазами. Глаза его как всегда не улыбались, и на дне их грозовым прибоем плескался не угасший гнев. Голос же звучал мягко и ласково. – Я никогда не встречал никого, похожего на вас…

– Разумеется. Где ж еще таких взять? – грубовато усмехнулась Софи. – Давайте-ка лучше оставим тени прошлого в покое и вернемся к нашему славному Константину. Я не совсем поняла: вы пытаетесь учиться у него предпринимательству?

– Не совсем так. Я слишком тщеславен и заражен грехом гордыни, чтобы напрямую пойти к нему в ученики. Хотя, наверное, это было бы наиболее здравым подходом к делу. Реально же он иногда дает мне советы по конкретным сделкам, помогает что-то купить, что-то продать. Несколько раз на переговорах я пользовался его уже завоеванным авторитетом, разумеется, с его согласия и после им же проведенной экспертизы намечающегося предприятия…

– Получается, что он щадит ваше самолюбие…

– Разумеется. Константин крайне тактичен с теми, кого он полагает своим кругом. Это трудно заметить на первый взгляд, так как он бывает весьма резок в суждениях. Но это отчетливо проявляется в его делах…

– Мне кажется, что Константин и Михаил Туманов похожи…

– Ерунда! – резко сказал Ефим. – Константин заполняет и разнообразит предпринимательством свою жизнь, к тому же у него есть какие-то идеи касательно промышленного развития России и роли в этом процессе дворянского класса. Туманов – безмозглый хищник, чующий выгоду спинным мозгом, наслаждающийся страданиями своих жертв, и действующий исключительно на инстинктах и природной силе…

– Да вы хоть раз с ним встречались? Разговаривали? – не выдержала Софи.

– Встречался и разговаривал, – кивнул Ефим. – Правда, он всегда бывал пьян, но, как известно, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке… К тому же мне довелось общаться со множеством его жертв…

– Пожалуйста, не вносите меня в этот список! – резко сказала Софи и накрутила на палец локон, достав его предварительно из прически. – И закончим этот разговор.

– Как пожелаете, царевна! – поклонился Ефим.

Софи, занятая собой («Отчего же я вдруг вступилась за Туманова?! Разве барон не прав во всем? Разве я Туманова не презираю?!»), последней реплики не услышала.

– Что за непостижимое сочетание: абсолютная внутренняя пустота – и живучесть просто фантастическая. Нет, я не о телесной живучести, хотя и она тоже… Хорошо, Зинаида – дура, не придумала ничего лучшего, кроме как нанять душегубов. Но это были не худшие душегубы, далеко не худшие. Да он и без них уже пятьдесят раз должен был сдохнуть в какой-нибудь пьяной драке!

Высокий человек в темно-синем бархатном халате стоял возле окна, глядя в белесые утренние сумерки, и разговаривал сам с собой. Вернее, слушатель-то у него был: маленькая женщина с круглым кошачьим личиком, притаившаяся на широкой кровати, среди смятых одеял. Она прекрасно понимала, что раздраженная тирада обращена отнюдь не к ней, но слушала, а главное – глядела, глядела, жадно ласкала взглядом темный силуэт на фоне окна.

– Допустим, я его сейчас разорю. Допустим, заставлю отдать эти чертовы векселя. Так ведь и глазом не моргнет! Начнет все с нуля… впервой, что ли? И унижаться – тоже не привыкать! Вот черт, черт…

Он развернулся спиной к окну. Лиза тут же, вздрогнув, приподнялась.

– Может… не такой уж он пустой, а? – решилась она заговорить; мужчина прервал ее, дернув щекой:

– Что?.. – шагнул к постели. Сел боком – очень близко, взяв ее за плечо, мягко подтянул к себе вплотную. Она едва не зажмурилась, глядя в его глаза. Не умела она в эти глаза смотреть, сразу теряла всякое соображение.

– У тебя есть мнение, да? – протянул он, нежно улыбаясь. – О, Элизабетта, ты хитра… Какие еще бездны таятся в этой кошачьей головке?.. Тьфу, – оттолкнул ее и, махнув рукой, расхохотался, – Что это меня с тобой вечно тянет на мелодраматизм? Давай, признавайся: отчего решила, что он не пустой? Своим умом, или подсказал кто?