Глаз бури
Шрифт:
Софи медленно бродила по облетевшему садику замысловатыми петлями, кутаясь в старое драповое пальто с битым молью воротником, принадлежавшее не то кому-то из съехавших дачников, не то Арсению Владимировичу. Тяжелый, сине-багровый закат предвещал ветер. Недавно выпавший снег полностью сошел, обнажив жалкую, побуревшую, бессильную жить изнанку опавших листьев. Растрепанная галка сидела на низком заборчике палисада и гортанно жаловалась на жизнь, кося на Софи круглым, отсвечивающим багрянцем глазом. Иногда Софи наклонялась и поднимала с земли упитанные, тугие желуди, покрытые сизоватым налетом. Желуди были влажными и холодили пальцы. Софи складывала добычу в карман. Когда карман
Дети играют с желудями и делают из них фигурки… Окстись! Эти желуди не будут лежать пять лет и ждать, пока твой ребенок подрастет настолько, чтобы с ними играть… НО отчего-то выбрасывать желуди все равно не хотелось, они согрелись в кармане и стали какими-то почти живыми, похожими на маленьких гладких зверюшек. Опустив руку в карман, Софи перебирала их в пальцах и опять вспоминала. Бессвязно, не соблюдая последовательности и промежутков…
Громыхание грозы, стук веток и все тех же желудей по крыше повозки. Черная тень в сполохах молний, бешеный блеск белков в скошенных глазах…
Искаженное страданием, залитое кровью лицо. «Кто ты такая? Ты здесь одна? Черт, черт, черт!»
«Если бы мне велели застрелиться…»
«Бей, бей еще! Заслужил…»
Большое, забавно бесстыжее тело, растянувшееся на кровати и покрытое шрамами и иными отметинами прошлой жизни. Она лижет толстые синие вены на его запястьях, языком трогает колючие, обгрызенные заусенцы на толстых пальцах. «Целуй еще, ласонька, красотка моя, так приятно…»
Запах истекающих пыльцой трав, ощущение тепла и опоры за спиной. Кружева цветов, пронизанные солнечными лучами. «Не повторяй мне имя той, которой память мука жизни…»
Одинокий путник посреди ночного дождя…
Софи медленно поднялась по трем темным ступеням, зашла в дом, не раздеваясь, присела у стола. Взглянула на раскрытый блокнот, машинально взяла в руку карандаш…
– Арсений Владимирович! Вы не спите еще? Простите, что так поздно, не сообразное время для визита… – Петя крутил в руках шляпу и выглядел в своих мягких кудрях почти мальчишкой.
– Полноте, Пьер, зайдите, не стойте в дверях! Я все равно ночь не сплю, старость… Бывает, после обеда прикорну часика два-три, да перед рассветом пару часов. Вот и весь мой сон. Иногда думаю: в молодости я все спешил, не хватало времени ни на что, а спать – восемь часов – каждый день вынь да положь. В чем же нынче промысел Божий, что мне такая роскошь отпущена, как вы полагаете?
– Может быть, для размышлений? – предположил Петя, раздеваясь и усаживаясь в покойное, продавленное кресло у темного окна. Лампа на письменном столе очерчивала желтый световой круг, захватывающий Петины колени и правый локоть. Все остальное оставалось в тени.
– Да кому нужны размышления старого сморчка? – совершенно не горько вопросил Арсений Владимирович. – Вы, голубчик, ежели чаю или кофе хотите, так уж сами себе поспособствуйте. Вон там все потребное есть – сахар, сливки, печенье. Вино даже, если пожелаете. Прохор спать ушел, не станем будить. Тоже, чай, не мальчик…
– Разумеется, разумеется, Арсений Владимирович. Я все возьму сам. А вам что-то подать?
– Нет, голубчик, мне есть не хочется совсем. Давно. Ежели б не Прохор, так, должно и не вспомнил бы…
Что ж у вас? Все ли ладно идет?– Да я и сам не разберу, – вздохнул Петя. – Не понять мне. Опыта, может, не хватает. Вот к вам пришел.
– Пришли, что ж… В том спросу нет. Рассказывайте тогда.
– Что ж рассказывать? Неловко. Меня всегда учили: сор из избы не выносить. Народная мудрость…
– Поверьте моему опыту, голубчик: половину, не меньше, так называемой народной мудрости легко можно как раз за порог и вымести. Вреда не станет. Жизнь вперед идет, все развивается, это ж тоже учесть надо…
– Какой вы все-таки прогрессивный, Арсений Владимирович! – усмехнулся Петя. – В ваши-то годы… Прямо завидки берут!
– Так я потому и дожил до таких лет, когда все мои однокашники уж давно в земле сгнили, и на Страшный суд не пойми что звать будут… Никогда назад не оглядывался, а все вперед смотрел!
– Так правильно, вы полагаете? Не оглядываться назад?
– Я полагаю, да. Все равно прошлое нам не подвластно.
– Но как же забыть?
– Время, голубчик. Страшная штука с моей-то колокольни, но для вас – целительная, вроде змеиного яда в небольших дозах… Софье Павловне отдохнуть надо, отойти от всего, себя поберечь, дитя…
– НО это же Софи, Арсений Владимирович! Она не хочет ждать, она практически переселилась в город, наезжает сюда, как на дачу, открыла там какую-то школу обучения грамотности для взрослых фабричных теток, наняла кого-то сидеть с их детьми…
– Либерализмус? – с удовольствием воскликнул Арсений Владимирович. Изрядно!
– Если бы! – вздохнул Петя. – Она вернула на фабрику всех, уволенных по политическим мотивам, но выгнала нерадивых и пьяниц, оставив их семьи без гроша. Заменила половину мастеров и на два из освободившихся мест назначила грамотных молодых женщин. Другие работницы, и тем более работники отказываются им подчиняться. Возвратившиеся бунтари мутят воду. Фабрика кипит. К тому же, как всегда в мутной воде, – ползут всякие мистические слухи. Якобы Софи говорит голосом и словами Туманова, знает то, что ей знать никак не положено, и невозможно, и все такое… И может быть, хозяин вовсе не уехал и не погиб, а… В общем, вы понимаете – обычная народная сказка про белого бычка…
Софи, несмотря на свое положение, во всем этом, как рыба в воде. Намедни купила на складе и привезла 50 азбук для этой самой школы. Скажите на милость, зачем они ей срочно понадобились, и разве нельзя было поручить кому-нибудь? ВЫ представляете, в ее состоянии хоть на миг поднять 50 книг! Безумие!
– Может быть, все эти дела как раз целительны для нее?
– Если б я сам мог разобраться. Соня со мной хороша, вежлива всегда, разговаривает ласково. Сдерживается и уступает по-любому, что для нее вовсе не в обычае. Но… Иногда мне кажется, что она стоит на краю… или уж за краем. Хотя безумными ее поступки назвать вроде бы язык не поворачивается, но все ж…
– Вспоминает… того?
– Да нет, вслух мы о том и не говорим никогда, но… Эти слухи на фабрике. И сны… она видит его сны!
– Обожди, Петя! Я не понял. Что за сны? Объясни толком, сначала. Я же старик, ты должен снисхождение иметь.
– Да нет, Арсений Владимирович, простите, это я бестолково объясняю. В тот день, когда Гриша прибежал, и про фабрику рассказал, и про следователя, она веселая стала, много смеялась. Знатная, сказала, шутка. А потом вдруг, ни с чего – Гришу прогнала, и села плакать. Софи вовсе не плачет, вы знать должны, чтоб понять. А тут – плакала. И потом… Гришу видеть не хочет, и даже говорить о нем. Если я случайно упомяну, сразу – слезы. А ведь они всегда близки были, ближе и некуда.