Глаз бури

– Нет ничего иного в этом мире. Все есть превращения Шакти. Но тебе этого никогда не понять, потому что это можно только чувствовать, вы же стремитесь все познать силой разума… Ладно. Раздевайся и ложись на пол.

– Зачем?!

– Я, конечно, состарилась. Теперь у меня уже не такие сильные и ловкие руки, как у Дарины, но все-таки и я что-то умела. Ты должен помнить. Не бойся, я просто разомну тебя. Массаж еще никогда и никому не вредил.

Не прекословя больше, Туманов покорно снял одежду и, повинуясь жестам Саджун, растянулся на ковре.

– Михаэль, я удивляюсь на тебя, – пробормотала Анна Сергеевна некоторое время спустя. Разминая огромное тело Туманова, она одышливо пыхтела, но пальцы ее оставались сильными и ловкими, и, казалось, проникали между мышц куда-то вглубь. Туманов в основном молчал и только изредка коротко охал, когда Саджун резко вонзала палец в какие-то известные ей точки. – Я раздалась за последние годы как булка на дрожжах, при этом специально стараюсь поменьше есть и не пить по семь раз в день чаю, как принято в России. Ты же явно ни в чем себя не ограничиваешь, к тому же пьешь, как слон…

– Почему слон? – перебил Туманов. – У нас говорят: «пьешь, как сапожник». Или уж как лошадь.

– А я говорю «слон», потому что, в отличие от тебя, читаю ваши же книги. И там черным по белому написано про то, как вашей императрице Елизавете Петровне прислали из Персии слона. На Фонтанке для него построили специальный «слоновий двор». Кроме прочего корма, в год на слона употреблялось 40 ведер виноградного вина и 60 ведер водки. К тому же слоновщик доносил: «к удовольствию слона водка неудобна, понеже явилась с пригарью и некрепка»…

– Ловко! – засмеялся Туманов. – Надо думать, спивались эти слоновщики почем зря…

– Так вот я и говорю, – упрямо продолжила Саджун, перевернув Туманова на спину и оглаживая его плечи маленькими горячими руками. – Ты пьешь как слон, и ни в чем себе не отказываешь, но на тебе по-прежнему почти нету жира. Только вот здесь и здесь… А так – твое тело, как и тогда, в Лондоне, когда я впервые увидела тебя без одежды, – тело хищника, сплошные жилы и мускулы…

– И морда разбита, как тогда, – поддакнул Туманов.

– Это уж как водится, – кивнула Саджун. – Да… шрамов, пожалуй, прибавилось… Так как же ты этого добиваешься? Я не дразню тебя, мне действительно интересно…

– Брось, Саджун. Ты умна и лучше других понимаешь, что все это из серии романов и девичьих альбомов: «ах, как светили звезды во времена нашей юности!»… С лондонских времен я не только состарился, но и потяжелел фунтов на 40, и ты это прекрасно видишь…

– Я хочу видеть тебя так, как я этого хочу. Пойми, Михаэль, я женщина и ничто женское мне не чуждо. Тебе можно теперь влюбляться в двадцатилетнюю девушку, а мне…

– Ей 22 и я вовсе не уверен, что влюблен. Оттого и пришел к тебе… Вспомни, что ты мне недавно наговорила…

– Ну что ж…Ты отказался от услуг Дарины и Тамары. Что ты скажешь о продолжении массажа в моем исполнении? Вот таком?…

– Саджун!.. Зачем?! Ты же сама решила… Саджун! Я не понимаю!

– Это ответ на твой вопрос, Михаэль, – женщина решительно поднялась с пола и вытерла салфеткой измазанные ароматным маслом руки. Потом накинула на распростертого на ковре мужчину шерстяное покрывало с вышитыми на нем павлинами. – Лежи пока… Решение женщины! Что ты можешь в этом понимать…

– Ты сказала: дхарма… Я так и не понял толком, что это такое, но выучил накрепко, что для тебя нет ничего окончательнее ее велений…

– Замолчи, Михаэль. Все это «дела давно минувших дней». Я не хочу больше об этом говорить. Лучше будем говорить о твоей Софье. Та ситуация, которую ты описал, непременно повторится, и что ж?

– Саджун, я… я никогда не имел дела с девственницами. Я не знаю…

– Ты хочешь, чтобы я просветила тебя? Хорошо. В индуистском трактате, название которого переводится как «Ветви персикового дерева», есть подробные наставления для мужчины на этот счет. Слушай…

Уходя из гадательного салона, Туманов ласково потрепал по щеке провожавшую его Настю и дал полтинник Савве, подававшему ему пальто.

Саджун выгнала из покоев всех служанок, и, оставшись одна, долго сидела на полу, уложившись щекой на согнутых коленях и глядя в незанавешенное окно. В окне был виден кусочек пестрого, серого неба, похожего на тусклую чешую дохлой рыбины. Телу казалось, что пушистый ковер еще хранил тепло лежавшего на нем мужчины.

Когда окончательно стемнело, Саджун, кряхтя, встала, растерла ладонями затекшие колени, потом двумя руками подняла с пола тяжеленную китайскую вазу и с размаху разбила ее об стену.

Глава 18 В которой Софи сознательно переходит последнюю границу, а Василий Головнин излагает жене свои взгляды на роль и предназначение женщины

Элен Головнина не могла припомнить в своей ровной, небогатой внешними событиями жизни (и именно такая жизнь ее наилучшим образом устраивала) более неловкой ситуации, чем та, в которую ее поставил Туманов. Хранить векселя Василия у себя, как он ей советовал, она попросту не могла, разноцветные бумаги буквально жгли ей руки. К тому же в данном случае Элен искренне не видела разницы между умолчанием и прямой ложью. Но и отдать бумаги мужу казалось абсолютно невозможным. Ведь он сразу же и совершенно естественным порядком поинтересуется, откуда и, главное, почему они оказались у нее. Что она ему ответит? Прислали по почте? Нашла на улице? Туманов подарил ей их в знак душевного расположения? Последний ответ искренен, но – даже Элен не могла этого не понимать – самый худший, так как закономерно вызовет следующий вопрос мужа: где же, когда и, главное, чем она заслужила это самое душевное расположение циничного и безжалостного дельца? Ответа на этот вопрос у Элен не было и не могло быть.

Поразительно, но в сложившейся ситуации она совершенно не видела вины мужа, Василия Головнина. Наоборот, Василий почему-то казался ей пострадавшей, обиженной стороной. В основном винила себя, слегка сердилась на Туманова и иногда – на Софи, своим бездумным и несообразным поведением вызвавшую к жизни всю эту катавасию. Впрочем, Софи ее ни о чем не просила, следовательно…

Хотя честная Элен не могла не признать – именно неугомонная Софи всегда была и оставалась источником большинства неловкостей в жизни Элен. Им было по одиннадцать лет, когда во время пикника в саду ловкая Софи пришила суровыми нитками подол платья шестнадцатилетней Мари Оршанской к обивке кресла, на котором та сидела королевой и принимала комплименты поклонников. Когда Мари встала, чтобы опереться на руку своего тогдашнего кавалера, кресло опрокинулось и поволоклось по траве вслед за девушкой, пытавшейся в испуге бежать от непонятного поведения смирной доселе мебели. С Мари случилась истерика. Наскоро проведенное расследование обнаружило в траве, там, где стояло кресло Мари, игольную подушечку Элен и ее же серебряный наперсток с фамильной монограммой Скавронских. Заподозрить кристально добродетельную Элен в подобном проступке было решительно невозможно, и хозяева и гости терялись в догадках. Элен, которая отлично помнила, кто именно просил у нее накануне злополучный наперсток, все поняла, была потрясена коварством подруги и, окончательно побледнев от горя, тихо рыдала в уголке библиотеки. Там ее и отыскала довольная и как всегда взлохмаченная Софи.

– Чего ты ревешь?! – с искренним недоумением спросила она. – На тебя ж никто не подумал! Так я и ждала, так и рассчитала. А здоровская штука получилась, правда? Как оно за ней, а она – от него. Ха-ха-ха! – Софи выразительно расхохоталась и изобразила, как Мари убегала от волочащегося за ней кресла. – Так ей, задаваке, и надо! Не будет в другой раз…

Элен сквозь слезы взглянула на подругу и с невероятным изумлением поняла, что Софи не только не раскаивается в совершенном, но и напротив, рада тому, как все получилось. Тихий и сладкий ужас объял робкую и положительную девочку. Вечером после молитвы она еще раз проанализировала поступок Софи, и со свойственным ей смирением сказала себе, что Божий мир, по-видимому, много больше и разнообразнее, чем она может себе представить.