Глаз бури

– Тебе так приятно? – спрашивал Туманов.

– Щекотно, – честно отвечала Софи.

– Жаль, – вздыхал Михаил. – Мне хочется всю тебя облизать, с макушки до пяток. Знаешь, как кошки котят вылизывают. Чтоб ты была вся такая мокренькая, жалкая, горячая…

– Замолчи, пожалуйста, а то тошнит, – просила Софи.

Приятнее всего было засыпать рядом с ним, когда все уже кончилось. Софи с самого раннего детства спала свернувшись в клубок, перекрестив голени и обхватив себя руками. Туманов сначала пытался ласково разворачивать ее и усыплять, прижав к своей груди. Но Софи так было душно и неудобно, она отстранялась и снова сворачивалась на краю кровати привычным для нее образом. Тогда Михаил приспособился делать по-другому. Он обнимал Софи со спины, целиком захватывая длинными ручищами небольшой клубочек. В таком плену Софи было тепло и уютно, она засыпала, согревалась и изредка, расслабившись, вытягивалась во весь рост и терлась разгоряченной щекой об обнимающие ее руки. Туманов замирал от этой бессознательной ласки и после долго лежал без сна с беспомощным выражением на некрасивом лице. Софи (да и никто другой) никогда этого выражения на лице Туманова не видела, и даже не подозревала, что оно вообще может быть.

Меньше всего Софи хотелось повстречать здесь теперь самого Михаила. Впрочем, она знала, что он нынче редко заглядывает в игорный дом, и, следовательно, шансы на случайную встречу невелики. Но ведь все знают, что судьба любит пошутить…

Вышколенный Мартынов если и удивился, увидев барышню Домогатскую у Дома Туманова без всякого сопровождения, то не позволил себе никаких внешних проявлений своего удивления и, почтительнейшим образом поздоровавшись, распахнул перед Софи двери заведения. Разве что самую малость замешкался.

Однако Софи в заведение не пошла, подмигнула Мартынову и приложила палец к губам. Честный служака сглотнул и вытянулся во фрунт, совершенно не понимая, что именно от него требуется, и опасаясь не угодить. Потом на всякий случай приопустил тяжелые веки, чтобы, не приведи Господь, не увидать чего лишнего.

Софи торопливо перебежала разметенную, вымощенную разноцветной плиткой площадку перед крыльцом и, потянув на себя бронзовую ручку, юркнула в не слишком приметную, но добротную дверь мастерской. Звякнул колокольчик.

– Здравствуйте, драгоценная барышня. Чем могу служить? – миловидная, не слишком молодая женщина улыбалась Софи из-за невысокой конторки. Ее улыбка вполне подошла бы счастливой и умиротворенной матери многочисленного здорового семейства. Софи видела, что женщина узнала ее с первого взгляда, но готова пока играть в любую игру, которая ей будет предложена. «Любую, которая не ущемит интересы хозяина, – уточнила про себя Софи. – Об этом следует помнить.»

– Я хотела бы заказать себе шляпку, – решительно сказала девушка.

– Прекрасно. Замечательно. Вы обратились именно туда, куда следовало. Самые последние модели, первосортный материал, шикарные перья и фурнитура. Осмелюсь порекомендовать парижскую модель будущего сезона. Дамская шляпка-капот из бронзового муара с золотым узором, поля гарнированы маленькой диадемой из белого галуна с золотом. Посредине головки золотистая птичка с белым марабу…

– Отлично! Это именно то, что мне нужно. Только пусть вместо золота будет серебро. Договорились? Впрочем, я хотела бы лично переговорить с мастерицей, с Дарьей…

– Простите… Но эту модель может изготовить только Люба…

– Мне все равно. Но я теперь хочу говорить с Дашей! – Софи начинала терять терпение.

Ситуации, когда все участники сцены из каких-то соображений врут друг другу, будучи об этом вранье прекрасно осведомлены, раздражали ее с самых малых лет. Маман неоднократно объясняла ей, что в подобных случаях речь идет не о вранье, а всего лишь о составной части общественного этикета, без которого не может существовать ни одно приличное общество, но Софи до взрослых лет так и не научилась мириться с этим фактом, не испытывая щекотного раздражения.

– Как вам будет угодно. Сейчас Дашу позовут. Не изволите ли подождать вот в этом кресле?

– Я могла бы сама подняться к ней…

– О! – брови женщины сложились укоризненным домиком, а влажные губы причмокнули с ироническим сожалением, как будто Софи была малышом, который при гостях написал в цветочный горшок или иным образом опростоволосился. – Это никак невозможно, поверьте…

– Ну, это мы еще поглядим, – закипая, процедила Софи сквозь стиснутые зубы.

Даша сидела на кровати, потупившись и сложив руки лодочкой между круглых коленей, обтянутых кружевным пеньюаром. Софи она всегда казалась трогательной, глуповатой и похожей на маленькую толстенькую девочку. Именно поэтому она и выбрала Дашу для разговора – с ней казалось возможным говорить легко и не напряженно. Впрочем, Софи была достаточно осведомленной, чтобы понимать – вполне вероятно, что все видимое снаружи всего лишь роль, избранная девушкой вполне сознательно, и выгодно подчеркивающая ее природные особенности.

– Даша, сколько тебе лет?

– Двадцать сравнялось, Софья Павловна. Мы с вами, почитай, ровесники…

– Мне двадцать два.

– А нипочем не дать! – улыбнулась Даша, поднимая взгляд. – Худоваты больно. Вроде Лаурки нашей. Уж она картоплю на сале ест, ест, а все не впрок…Ой! – девушка зажала рот ладонью, увидав потемневшие глаза Софи и разом сообразив, что сказала лишнее.

– Ничего, Даша! Не твоя вина, – медленно, перебарывая себя, выговорила Софи.

Слышать, говорить и думать о Грушеньке-Лауре было положительно невыносимо. Иногда Софи хотелось ее просто убить, и тем разом разрешить все проблемы. Или уж открыть Грише глаза. Но как же? Где тот Гриша? Носа не кажет, как Софи на Пантелеймоновской поселилась. Забыл про сестру? Стыдится? Брезгует? Боится? Что ж? И если рассказать… Как он поступит? Бросит Грушу? Или наперекор всему возьмется спасать?

Софи не раз слыхала от Матрены рассказы о таких «спасителях». Юноши из хороших семей влюблялись в падших женщин, выкупали их у сутенеров, учили читать, писать, устраивали на работу, иногда даже женились на них. Кончалось все всегда одинаково. Девицы быстро уставали от непривычного образа жизни и умственных усилий, начинали лениться, скучать, потом раздражаться на учителей-спасителей, изменять им с другими мужчинами, а в конце концов устраивали безобразные сцены, тошнились от ненужной им добродетели, сбегали и возвращались к прежней жизни. Юноши в зависимости от темперамента и природного занудства вздыхали с облегчением, впадали в жестокую меланхолию, теряли веру в себя и светлое начало в жизни, травились, стрелялись или уезжали на воды.

Прекрасно, пожалуй что, как никто другой, зная Гришу, Софи терзалась самыми жестокими подозрениями и ужасными предчувствиями. Но что она могла сделать? «Посмотри на себя!» – скажет ей брат в ответ на все ее увещевания, и будет по-своему прав.

Еще до переезда на Пантелемоновскую Грушенька и Софи несколько раз случайно встречались в Доме Туманова, хотя обе явно и недвусмысленно избегали друг друга. Когда остренькое, нездорово изможденное личико Груши-Лауры попадалось ей на глаза, Софи хотелось выть от отчаяния. Один раз она была близка к тому, чтобы умолять Туманова выгнать Грушу с глаз долой, на улицу. Остановило Софи два момента. Первый: Груша найдет другой дом терпимости, и чем это улучшит ситуацию? Второй: Туманов может не согласиться исполнить просьбу Софи, сославшись на то, что у него лично, Прасковьи и клиентов нет к шляпнице никаких претензий, а Груше надо содержать мать и братишек. И что тогда делать Софи? Как вести себя, получив недвусмысленный отказ?