Глаз голема

— Я и сам так думал, пока лежал в этом вонючем саркофаге, — ответил скелет. — Но теперь я так не думаю. Взгляни на меня! Я могу идти куда хочу, делать что захочу! Захочу поглядеть на звезды — могу глядеть сколько моей душе угодно. Захочу побродить среди цветов и деревьев — пожалуйста. Захочу поймать какого-нибудь старикашку и зашвырнуть его на середину реки — нет проблем! Мир взывает ко мне: «Вперед, Гонорий! Делай всё, что тебе нравится!» Так вот, бес: это и называется свободой. Так или нет?

Говоря это, он сделал угрожающее движение в мою сторону. Его пальцы судорожно скрючились, а в пустых глазницах под маской внезапно вспыхнули убийственные багровые огоньки. Я поспешно отпрыгнул назад. Мгновением позже багровые огоньки слегка угасли, и скелет вновь принялся весело приплясывать.

— Взгляни на этот закат! — вздохнул он, словно говоря сам с собой. — Прямо как кровь с плавленым сыром.

— Восхитительный образ, — согласился я.

Несомненно, бесы были правы. Африт совершенно безумен. Но, безумен он или нет, кое-что все ещё оставалось для меня непонятным.

— Прошу прощения, господин Скелет, — сказал я, — но я — всего лишь скромный бес ограниченных умственных способностей и надеюсь, что вы меня просветите. Вы до сих пор повинуетесь чьему-то приказу?

Длинный, загибающийся ноготь указал на золотую маску.

— Видишь его? — спросил скелет; его голос теперь был полон меланхолии. — Это все он виноват. На последнем издыхании он приковал меня к этим костям. Поручил мне вечно защищать их и оберегать его имущество в придачу. Большая часть его имущества у меня здесь.

Он развернулся и продемонстрировал современный рюкзак, совершенно неуместно смотрящийся на его спине.

— И ещё, — добавил он, — уничтожать всех, кто вторгнется в его гробницу. Слушай, ведь десять из двенадцати — это не так уж мало, а? Я старался как мог, но мне всё-таки не по себе из-за того, что двое ушли.

— Десять из двенадцати — это очень неплохо, — утешил его бес. — Вряд ли кому-то удалось бы добиться большего. А те двое, видно, были крепкие орешки, а?

Багровые огоньки вспыхнули снова; я услышал из-под маски скрежет зубов.

— Один, кажется, был мужчина. Я его не разглядел. Он был трус: сбежал, пока его товарищи сражались. А вот другая… Проворная маленькая плутовка. С каким удовольствием я бы стиснул её белую шейку в своих пальцах! Но — можешь себе представить? Такая юная — и такая хитрая! У неё при себе было чистейшее серебро. Гонорий потянулся, чтобы её погладить, а она так его огрела, что его бедные старые косточки до сих пор ноют.

— Стыд и позор! — Бес печально покачал головой. — И держу пари, что она вам даже имени своего не сказала.

— Она-то не сказала, но я всё равно его подслушал — и почти поймал её, почти поймал!

Скелет слегка задергался от ярости.

— Китти её зовут, котеночек, значит. И умрет она как котенок, когда я её найду. Но я не тороплюсь. Времени у меня предостаточно. Мой хозяин мёртв, а я все ещё повинуюсь его приказам, стерегу его старые кости. Я просто ношу их с собой, только и всего. Могу пойти куда хочу, сожрать любого беса, какого захочу. Особенно, — багровые глаза сверкнули, — особенно болтливого, самоуверенного беса.

— Угу, — бес кивнул, не раскрывая рта.

— А знаешь, что самое лучшее? — Скелет снова сделал пируэт (я увидел, как джинны на соседней крыше нырнули за трубу) и пригнулся к моему уху: — Мне совершенно не больно!

— Умм? — Я все ещё не раскрывал рта, но попытался при этом изобразить живейший интерес.

— Да, вот именно! Абсолютно не больно. Именно это я и говорю каждому духу, которого встречаю по дороге. Вот эти двое, — он указал на других бесов, которые к тому времени набрались храбрости и отползли к противоположному краю крыши, — эти двое слышали всё это уже несколько раз. И ты, не менее уродливый, чем они, удостоился чести выслушать меня. Мне просто хочется поделиться своей радостью. Эти кости защищают мою сущность: мне нет нужды создавать свою собственную, уязвимую форму. Я уютно угнездился внутри, как птенец в гнездышке. Таким образом, мы с моим хозяином объединились ко взаимной выгоде. Я повинуюсь его приказам, но при этом могу делать что хочу, радостно и без боли. Понятия не имею, почему до этого никто не додумался раньше.

Бес нарушил свой обет молчания:

— Есть одна мысль. Возможно, потому, что для этого волшебнику требуется умереть? — предположил я. — Большинство волшебников не согласятся принести подобную жертву. Они будут не против, если наша сущность усохнет от служения им, — напротив, они скорее были бы только за, поскольку это концентрирует наше сознание. И к тому же они, разумеется, не хотят, чтобы мы бродили повсюду и творили, что нам заблагорассудится, верно?

Золотая маска уставилась на меня.

— Ты — весьма дерзкий бес, — проговорила она наконец. — Я съем тебя следующим, поскольку моя сущность нуждается в некоторой подпитке. [68] И тем не менее то, что ты говоришь, разумно. Воистину, я уникален. Некогда я был несчастен, много лет я томился в заточении во тьме гробницы Глэдстоуна. Теперь же я счастливейший из афритов. Отныне я стану странствовать по миру, в своё удовольствие мстя людям и духам. Быть может, в один прекрасный день, когда моя мстительность насытится, я возвращусь в Иное Место — но не теперь!

68

Можете судить, насколько низко пал Гонорий, хотя бы по тому, что он явно не потрудился проверить все планы. В противном случае он бы сразу увидел, что я был бесом только на первых трёх планах. На прочих же я оставался Бартимеусом во всём своем блеске и величии.

Он внезапно ринулся на меня. Я кувырнулся назад, держась вне пределов его досягаемости, и приземлился задом на парапет.

— Так тебя, значит, не волнует, что ты потерял посох? — поспешно осведомился я, отчаянно подавая хвостом знаки джиннам на соседней крыше.

Пришло время положить конец Гонорию с его манией величия. [69] Краем глаза я увидел, как орангутан почесал подмышку. То ли это был такой хитрый сигнал, сулящий быструю помощь, то ли он просто не обратил на меня внимания.

69

Надо сказать, что его бредовые речи странным образом были небезынтересны. С незапамятных времен все мы, от могущественнейшего марида и до последнего беса, сталкиваемся с двумя проблемами: повиновения и боли. Мы вынуждены повиноваться волшебникам, и это причиняет нам боль. Благодаря приказу Глэдстоуна Гонорий, похоже, сумел разрешить эту ключевую проблему. Но в процессе утратил рассудок. Кто же в здравом уме предпочтет оставаться на Земле, вместо того чтобы вернуться домой?

— Посох… — Глаза скелета сверкнули. — Да, меня слегка мучает совесть. Впрочем, какая разница? Он, должно быть, у девчонки Китти. Она в Лондоне. Рано или поздно я её найду.

Он оживился:

— Да, а когда в моих руках окажется посох кто знает, что только я не смогу совершить? Ну, постой смирно, дай я тебя сожру.

Он небрежно протянул руку, явно не ожидая дальнейшего сопротивления. Видимо, прочие бесы смирно сидели и ждали своей участи — они вообще не особо решительные ребята. Однако Бартимеус был из другого теста, и Гонорию предстояло в этом убедиться. Я прошмыгнул между протянутых рук, подпрыгнул и перемахнул через жуткую белую голову, сорвав по пути посмертную маску. [70]

70

Тут очень пригодились шесть бесовских пальцев: каждый из них снабжен присоской.