Глыба

И все же первые лучи славы коснулись светлой головы реорганизатора, когда тот прибыл (!) военным курьером (!) в Петербург (!): вот он, вышедший из огненного ада, такой молодой, такой безапелляционный, а пожалуй, и прекрасный в своей бескомпромиссности, рискующий, можно сказать, жизнью, но ради истины, ради их человеческого прозрения пера своего не откладывающий. Да-да, именно так. О-о, вчерашние вертихвостки уже по-иному бросали взгляды на это слепленное без затей лицо. С тех пор на войну смотрело оно, лицо, только радикально: «В этой войне Россия должна или погибнуть, или выйти преображенной».

Все непосредственные, равно как и посредственные участники кавказской кампании знали реалии событий. Не могли не знать. На каждой войне свои командиры и дезертиры, волонтеры-гренадеры и мародеры. Про героев же написано предостаточно. Писать о героях неоригинально. Про дезертиров писать сложно, нет места романтизму, читателя зацепить нечем. А иной ехидный читатель еще и какую-нибудь неуместную аналогию увидит. Другое дело мародер. Здесь есть и решительность, и безрассудство, и романтическое пренебрежение к жизни. А если это еще и враг? Какой неожиданный драматургический ход — восхититься и воспеть во весь рот!

И вот тут писательское внимание привлекает фигура одного абрека. Так, уголовщина сплошная, похищение людей, золотишко. Но был в той конно-сабельной биографии поступок, вызвавший, похоже, тайную зависть сонного увальня: дерзкое убийство русского генерала. Да какого! Вот и предлог для песен. Повесть эту он назовет лаконичным именем горца, и отныне имена их — непутевого прапорщика и отчаянного головореза — сольются в литературном симбиозе и прославятся в веках. Может, оно и не совсем патриотично, но по крайней мере такое решение вполне в духе прогрессивного радикализма.

И потом, может, в убийстве русских генералов и есть непростой путь реорганизации?

Вообще слово «реорганизация» при нем старались не произносить, от этого будущий Великий Писатель начинал рефлекторно волноваться и мелко потеть. (Став Великим Писателем, он решит реорганизовать и саму литературу: в классических произведениях придется вычеркнуть все ненужное и уже в нужном виде донести до масс. А работу над «нужниками» поручить энергичным энтузиасткам. В числе последних, кстати, была и еще юная, совсем не пучеглазая Надя Крупская… Ах, Надя, Надежда Константиновна. Напрягаясь в поисках лишних мест, все дальше и дальше выдвигала она прелестные глаза свои…)

Да, судьбы исторические, судьбы.

При благоухающем букете странностей решение писать-писать-писать выглядит самым гуманным…

Итак, что необходимо кроме рекламы, чтобы стать гением?

Завести дневник ежедневной мудрости, причем два: «для себя» и «для потомков».

«Ежели пройдет три дня, во время которых я ничего не сделаю для пользы людей, я убью себя», — фразы вроде этой чередовать с описанием юношеских чувств: «я никогда не любил женщину, но довольно часто влюблялся в мужчин; я влюбился в мужчину, еще не зная, что такое педерастия».

С пафосом, на какой только способен, провозгласить, что «идеал наш сзади, а не впереди» (впрочем, это о педагогике, имеется в виду ребенок, которого воспитывать не надобно, поскольку он — уже идеал личности), и по стезе неуемной любви к деткам дойти до фальцета.

В связи с постоянным умственным напряжением обрасти крамольной бороденкой из редких волосиков.

Стоя очень прямо, благоразумно рассуждать о необходимости пользы для народа, в письменном виде рассуждать, понимаешь, еще глубже, что не может быть добрым человек, живущий неправильно.

Проповедуя жизнь правильную, построить винокуренный заводик для народа.

Проповедуя вслух жизнь аскетическую, в письмах не верить, что человек по своей воле может быть аскетичным.

Называть романсы и песни выражением похоти, но изнасиловать собственную невесту, не снимая фаты, а заодно обрюхатить и всех крестьянских девок, что подвернулись под раскаленную творческую руку.

В поисках высшей системы провести бессонную ночь, раскладывая карты; не найдя, увы, системы, проигрывать со свистом четырехзначные суммы, снова говорить о пользе народу, при первой же официальной возможности для этой пользы обнаружить или неспособность, или к тому нежелание, все же открыть школу грамоты для крестьянских деток, срываться на педофилию (иногда с насилием), а балет вот считать действом бесстыжим и развратным.

Иллюстрируя то ли свой либерализм, то ли аскезу, повесить на стене фотографию некоего г-на Черткова, смотреть на нее простым и нежным взором (вызывая жуткую ревность жены) и завещать ему свое литературное наследство.

Иллюстрируя все тот же либерализм или все ту же аскезу, гонять по двору жену, голую и визжащую.

Отдышавшись, на подобострастный вопрос, что для вас выше добра, без намека на юмор ответить: «Слава».

Поглаживая уже седую, уже убедительную бородищу, все бубнить «ни дня без строчки, ни дня без строчки» — и прохаживаться босиком тучной походкой.

Написать царю письмо, покровительственно обратившись к нему «любезный брат», дружески предостеречь от мучительной ошибки тщетного проживания жизни и объяснить, в чем состоит воля Бога и «задушевное желание русского народа».

Однако, поморщившись, 600 монахинь объявить дурами.

В назидание и всем, и потомкам сфотографироваться с этим несчастным плугом, отказаться от мяса, как бы не замечая притом наваристых бульончиков, учить человечество уму, бочком-бочком воспевая масонство, в порыве единения с народом написать в завещании «считайте меня правоверным мусульманином», окончательно впасть в прелесть, бурно возиться в складках тяжелой портьеры, давя чертей, уехать по чугунке неведомо куда в даль манящую и там, на лавочке, умереть-таки перед дрожащим пенсне провинциального медика, умереть…