Гнев

Ота.Наш прах скорее попадет на родину, чем мы.

Рокудзо. Я думаю все-таки, что нас должны вернуть домой. В нашем полку половина людей перебита. Нельзя так.

Сиро. Кто сказал, что нельзя так? Война идет уже девять месяцев, а умные люди говорят, что это только начало. Пока всю нашу кровь не выпьют, нас не оставят в покое.

Рокудзо.Но если солдаты не захотят, кто же будет тогда воевать?

Ота. Разве ты не слышал про двадцать третий полк? Там солдаты не захотели воевать. Ты знаешь, что с ними сделали?

Рокудзо. Знаю.

Ота.Нет, ты не знаешь, раз так говоришь! Их всех расстреляли наши же солдаты и офицеры. Спроси в седьмой роте, там тебе солдаты все скажут, они были в этом деле.

Рокудзо. Значит, мало того, что мы с китайцами воюем, мы еще и между собой деремся? За что же мы умираем?

Сиро. За императора! Мало тебе об этом говорили? Спроси у унтера, он тебе еще раз скажет.

Киндзу. За что умираем, не знаю, но умираем. А умирать никому не хочется. На кой чорт мне нужен Китай! Я не хочу умирать здесь. Скорее бы заключили мир. В Токио думают, что мы совершаем по Китаю прогулку, а не знают они, что мы совершаем поход с траурными урнами в руках!

В это время в палатку вошел унтер Симидзу. Солдаты сразу замолчали.

— Чем заняты? — спросил унтер у солдат.

— Скоро ли будет мир, и когда нас домой отправят, господин унтер? — спросил солдат Сиро.

— Не могу знать. Сегодня идете в ночной дозор по городу все четверо.

Сказав это, унтер повернулся и ушел.

Ота. Вот сволочь, душегуб! Когда же это кончится? Я не хочу умирать!

Сиро. Кончится, когда мы сами возьмемся за дело, — вот когда. Подумайте, подумайте хорошенько. Рокудзо правильно сказал: если солдаты не захотят воевать, война кончится. Но все солдаты должны сразу отказаться от войны, только тогда мы выиграем. Я так думаю…

Больше солдаты ни о чем не говорили. Вот какие у них настроения! Я написал полковнику подробный рапорт. Надо принять экстренные меры. Это бунт.

2 апреля 1938 года. В походе.

Мы следуем длинной автомобильной колонной, сто шесть грузовиков. Движемся медленно, все время исправляя дорогу. Держим направление на Юаньпин. Это маленький городок на западе провинции Шаньси. Высшее командование приказало взять его во что бы то ни стало. Нашему полку приказано остаться там гарнизоном.

Сиракава попрежнему молчалив. Вчера ночью он сказал мне, что мечтает о Токио, видит его во сне. Рана на руке у него зажила. Он рассказал мне, что в восьмой дивизии коммунисты распропагандировали целый батальон. Но, к счастью, их выловили и расстреляли…

3 апреля 1938 года. В походе.

Ночью партизаны оторвали хвост нашей колонны. Уничтожили тринадцать грузовиков с солдатами. Они забрасывают нас гранатами. Они внезапно налетают и мгновенно рассеиваются. Интересно, где сейчас генерал Маеда (из военного министерства), воюет ли он тоже?

Из-за нападения партизан мы задерживаемся на весь день: надо сжечь трупы павших. Опять мы маршируем вместе с мертвецами, несем их урны в руках…

5 апреля 1938 года. В походе.

Мы медленно движемся вперед. День сегодня прошел спокойно. Рядом с нами урны с прахом павших… Это очень нервирует солдат. Да и мы, офицеры, не можем не думать все время о тех, кто уже убит, прах которых находится с нами. Прямо какой-то дьявольский марш мертвецов! Где-то я читал об этом. Да, вспомнил, — это в поэме Ногуци Нейсай:

«Мертвецы маршем возвращаются на родину…».

9 апреля 1938 года. Под Юаньпином.

Стоим уже сутки недалеко от города, ждем подкреплений. Китайцы устраивают вылазки. У нас уже значительные потери. Завтра должны подойти танки.

11 апреля 1938 года. Около Юаньпина.

Идет жестокий бой. В дело брошены свежие подкрепления вместе с танками. Подошли к самому городу. Вновь прибывшие части получили по две чашки саке для укрепления духа. Помнится, еще генерал Ноги перед штурмом Порт-Артура выдал своим солдатам из отряда «Белых Тасуки» [42] изрядное количество саке. Это совершенно правильно: подвыпивший солдат меньше думает о себе и больше злобится на противника.

42

Отряд «Белых Тасуки» составлялся из отборных солдат разных дивизий.

Сейчас передышка. Мой взвод, как пострадавший, отведен в тыл для отдыха.

Надо признаться, китайцы научились драться. И все-таки у них с вооружением очень плохо, — как видно, не-хватает. Мы отбили у них одно орудие. Оно оказалось нашим. Значит, еще до этого они отбили его у какой-нибудь нашей части. Безобразие!

14 апреля 1938 года. Юаньпин.

Из-за этого паршивого города наши войска ожесточенно дрались пять дней. Только сегодня нам удалось взять его. Теперь отдохнем.

Интересно, о чем думает Сиракава, какое у него настроение?

15 апреля 1938 года. Юаньпин.

Все спокойно. В городе истребляем всех подозрительных. Сиракава доволен. Он взял на себя дела с торговцами. Я хожу за ним по пятам со взводом солдат. Шумящих мы здесь же на улице или в доме приканчиваем.

На войне, как на войне! Мне очень нравятся эти слова.

18 апреля 1938 года. Юаньпин.

Даже хорошие дела, оказывается, могут огорчать. У меня накопилось всяких пожертвований на армию, даже после дележа с полковником, около тридцати тысяч долларов, и все это серебром. Это очень тяжелый мешок. Таскать его с собой невозможно, не под силу.

Хорошо бы теперь вернуться в Токио. Я действительно стал богатым человеком. У полковника я видел изящную статуэтку Будды, всю из золота. Чорт возьми, где он ее сумел раздобыть? Она стоит не менее двадцати тысяч иен. Как это мы с Сиракава прозевали? Надо будет лучше искать.

21 апреля 1938 года. Юаньпин.

Но ночам участились случаи убийства наших людей на улице, из-за угла. Взяли триста человек горожан заложниками; среди них более ста женщин и девушек. Мы с Сиракава уже ходили к этим женщинам. Ходят все офицеры, даже некоторые солдаты…

26 апреля 1938 года. Юаньпин.

По сообщениям нашей разведки, к городу подходят китайские части и с ними партизаны. Значит, опять бои. Когда же будет передышка?

Я сужу по моим солдатам: они озлоблены, устали, хотят домой. Может быть, они правы. Некоторые жаловались унтеру, что, мол, командование обещало через месяц покорить весь Китай, а прошло уже полгода — и ничего не покорили. Такие разговоры надо пресекать. Я не допущу их больше. Я сам поговорю с солдатами. Наверное! завелся среди них какой-нибудь коммунист…