Год Быка

Но его рациональность заключалась также наверняка и во многом другом, возможно, как и в природе.

Наконец, наступило зрелое лето. В одиннадцать вечера было ещё двадцать, а в семь утра – уже восемнадцать градусов тепла.

И даже ночью было жарковато. Поэтому Платон, как правило, спал совершенно голым, и не закрывался простынёй.

И только ноги он держал в тепле. В тёплых носках, закрыв ноги до колен одеялом, ибо его не молодые мышцы после футбола ночью часто сводило.

Однако в это раз ему свело внутреннюю часть правого бедра. Лишь изрядно поворочавшись, он нашёл удобное положение на одеяле, и боль со скованностью вскоре утихла и пропала.

После последней игры в среду ему, в очередной раз потянувшему большую двуглавую мышцу левого бедра, теперь пришлось пропустить футбол и в четверг, и в пятницу, несмотря на просто прекрасную погоду.

Зато на хорошую погоду нашлась Настя. Она приехала утром в пятницу и успела наболтаться с Ксенией о многом.

Вечером вместо футбола Платон присоединился к женщинам, и они продолжили обсуждение хозяина, но теперь в его присутствии:

– «Ты что? С ума сошёл?! Ведь с твоими суставами тебе играть в футбол нельзя!» – проявила Ксения дежурную заботу об упрямом муже.

– «Нет! Всегда там был!» – напомнил тот жене.

– «А он иногда называет кота Тишу Кешей!» – поделилась с Настей вроде бы теперь радостью Ксения в ответ на, по её мнению неадекватный, ответ мужа.

– «Хорошо, что не наоборот!» – успокоила её та.

– «Да! Я как-то раз спросила сына: а если твой друг назовёт свою собаку Кешей, ты не обидишься?! А он мне говорит: нет, не обижусь! Вот если бы меня Шариком назвали, я бы обиделся!».

Перед очередными гостями Екатериной и Виталием, ожидавшимися в воскресенье, в субботу Платон кое-где подкосил и сразу сгрёб и убрал траву, сделал ещё кое-что по мелочам, собрал урожаи ягод и зелени, убрал на компостную кучу гнилые яблоки.

Как и полагается, Год Быка выдавался плодовитым: сиренево-ягодно-овоще-яблочным, в общем, урожайным!

Супругам также пришлось срочно пройтись по магазинам и отовариться к приёму очередной порции гостей.

Хорошо хоть, что те обещали приехать не рано – немало оставалось времени и на воскресенье.

Но пока они ходили за продуктами, свершилось вполне прогнозируемое непредвиденное. Платон специально не стал собирать последнюю клубнику, оставив её для гостей – детей: дочке с зятем. Но случилось второе нашествие детей Христовых – Анастасии Петровны Олыпиной (Кочет).

Хорошо, что предусмотрительный Платон ещё в четверг испугался, что сестра к выходным молча сметёт всё самые лучшие ягоды, ещё при этом и выразит недоумение их малым количеством и мелкостью.

Поэтому тем же вечером, воспользовавшись задержкой сестры в Москве, Платон собрал клубнику и расправился с нею вместе с Ксенией.

Однако некоторую часть ягод ещё оставили дозревать на грядках.

По приезду Настю сразу предупредили, что ягоды на кустиках планируются на десерт в воскресенье. Но и на этот раз не обошлось.

Пока хозяева в субботу мыкались по магазинам, Настя всё же провела ревизию и дегустацию вкусненького, оставив мелочь на десерт.

В их отсутствие она прошлась не только по клубничным грядкам, но и по кустам малины и смородины, а также по шкафам с одеждой и обувью, а также позанималась ещё чем-то.

А возвратившиеся из похода супруги Кочет при полном безразличии и попустительстве Насти переделали ещё ряд дел в преддверие встречи гостей.

Утром в воскресенье, непосредственно в день приезда дорогих гостей, работа закипела с новой силой.

Платон, естественно, был ни сколько напряжён, сколько собран.

Поэтому уже проявившаяся привычка Насти не сразу выносить своё ночное ведро возмутила его, и он высказал сестре своё неудовольствие:

– «Насть! А тут, что? Все должны на твою мочу смотреть и нюхать!».

Но та, как всегда нашла оправдание в удобстве для себя лишний раз не ходить, а вынести ведро с оказией.

Как была она эгоисткой, так ею и осталась, коробочка ты наша! Нет, пожалуй, уже сундучок! – РОЭились у него в голове мысли.

Но вслух он произнёс уже другое, зашибая сестру аргументами:

– «Насть! Ну, ты же здесь не одна! Ты прибереги свой эгоизм для своей кельи! А здесь люди живут, со своими привычками и интересами! Их надо тоже уважать, а не только себя! Как ты к людям, так и они к тебе будут!».

Настасья Петровна насупилась, но вскоре вынесла злополучное ведро.

Более того, ополоснутое и наполненное чистой водой ведро она сразу отнесла к себе наверх. А не как накануне, оставив жёлтое, кальцинировавшееся изнутри ещё от малыша Кеши, на всеобщее обозрение внизу на лестнице, из-за чего Платону пришлось самому отнести его наверх.

Тут же проявилось, что Настя без спроса и оповещения перестелила себе постель, где раньше спала Ксения, новыми матрасами и одеялами, предназначавшимися для кроватей на первом этаже, очередной раз показав свой нрав и подтвердив своё прозвище.

Ксении пришлось вмешаться и восстановить справедливость, обратно «убрав обновки в сундук», коим в сердцах обозвала другие кровати Настя.

Но теперь за Настасьей, обижавшейся на прозвище «Коробочка», закрепилось новое прозвище: «Сундучок!».

Пока супруги чуть ли не в мыле готовили экстерьер участка и дорогущую огромную форель к праздничному обеду, Анастасия после длительного завтрака сразу занялась своими личными делами – демонстративно вязала в шезлонге под тенью плодовых деревьев, ни разу не предложив никакой помощи.

Однако обошлись без неё, и успели всё подготовить, даже немного перевести дух.

Но пока супруги сновали туда-сюда, она несколько раз приложилась к холодильнику, без спроса потчуя себя приготовленными к празднику разносолами и постоянно прикладываясь к большой кастрюле вишнёвого компота, впервые в видимой истории сваренного на даче Платона.

Чревоугодие и чревоблудие Насти не знало границ. Она жевала практически постоянно. Её уста поглощали то «компотик», то «печенюшку», то «конфетку», а то и «помидорку» или «малюсенький огурчик».