Голое небо

«Мне хочется опять…»

Мне хочется опять, Как в летний день веселый Мед собирают пчелы, Созвучья собирать. Как улья — строфы, длинный Однообразный ряд, И губы жадные лишь говорят Неугомонной музыкой пчелиной. 1925

«Я поэт, я дыма бесполезней…»

Я поэт, я дыма бесполезней, Я нежней фиалок и мимоз, Но неизлечимые болезни Беспощадно мучают мой мозг. А с какою тайною любовью Я встречаю каждую весну, И к чужому счастью и здоровью Песнями ненужными тянусь. 1926

Зеленый луг

Жизнь прошла, и радостным я не был, Но так ясно вспомнилось мне вдруг, Простодушно-голубое небо Да зеленый и широкий луг. Помню шорох и травы и крови, Я стоял у низкого плетня И смотрел на мир, который внове Открывался для меня. Я еще ребенок, я счастливый, Оттого ль, что был пригожий день, Оттого ль, что развевались гривы У веселых рыжих лошадей. Что трава шумела, оттого ли, Но тогда почувствовал я вдруг: Мир земной спокоен и приволен, Как зеленый и широкий луг. Жизнь прошла, и вот знакомый образ Вновь растет в назойливом бреду, Он зовет меня к тоске недоброй, Он ведет меня на поводу. Он противен мне. Не оттого ли, Что ведь не пришлось резвиться мне На лугу широкого приволья, В человеческом веселом табуне. Январь 1927

Герои О. Генри (Милый жулик)

О, милые бродяга и торговцы, Их выдумок неистощим родник, А вы, степенные степные овцы, Вы, несомненно, созданы для них. Они не убивают и не грабят, На слабых струнках простодушных ферм Они неподражаемо играют, И лучше арфы музыка афер. Но разве есть снадо бья или мази, Чтоб стала милой муть таких проказ, И чтобы в легкомысленных рассказах Блеснула муза — подлинный алмаз. 1925

«В дали уходят за кругозор…»

В дали уходят за кругозор Зданья из красного кирпича, Медное небо, и тяжело На сердце давит мертвенный взор Догорающего луча. Черные сараи, трубный рой, Ветра бурного трепет, И тяжело, тяжело Даже воздух его Тонкие прутья треплет. Колокол где-то бьет. О, не легко этим звукам замереть! О, тяжело, тяжело, И в сердце моем поет Самая звонкая, самая суровая медь. 1922

«На стекле декабрьские розы…»

На стекле декабрьские розы, За окошком вьюга ворожит, Ледяная воля виртуоза — Что ж перо в руке моей дрожит? Да, печаль моя неизлечима, Говорю я с ночью и судьбой, Самою нарядною личиной Не прикрою больше стыд и боль. Даже улыбаться стало нечем, Растерял я молодость мою, Ночь темна, и голос человечий В голом плаче ветра узнаю. Но стихи по-прежнему мне милы, Я люблю их звуковой наряд, Черным шелком ворожат чернила, И снега бумажные хрустят. Я холодной волей виртуоза Черной муки одолеть не мог, И бегут рифмованные слезы На ресницы шелковые строк. 1926

Стальное солнце

Твои слова медлительно-важны: «Пусть уверяют, — нам-то что за дело! А солнце все-таки еще не потускнело, О, солнце дивной, стройной старины! И творчества оно еще достойно». Но возразить тебе, мой друг, позволь. И сквозь неумолкаемую боль Наш век поет о солнечном и стройном, И новая сурова красота, Сияющая сталью темно-серой, И вновь классической, неповторимой эры Нам открываются огромные врата. 1925

«О нет, не буря вдохновенья…»

О нет, не буря вдохновенья, А легковейный ветерок Мне задает для повторенья Давно заученный урок. И каждый день, как бы впервые, Я моря слышу голоса И удивляюсь, голубые Увидев снова небеса. И грустью сладостно-бесцельной Уж не волную никогда Моей души, простой и цельной, Как солнце, воздух и вода. 1924–1925

Спартанец

Так беспомощно и неумело Для чего-то строфы создавать, У которых неживое тело И которых лучше забывать. Только воля, жалость обнаружив, Убеждает: «Этих не жалей. Помнишь, были доблестные мужи, Убивавшие своих детей». И уже черты моих созданьиц Постепенно забываю я, Для тебя, мой будущий спартанец, Стройный стих, достойный бытия. 1925

Финляндский лес

Здесь леса озлобленно и молча Все свои богатства берегут, Есть у них рубины ягод волчьих, Есть у них зеленый изумруд. Без стихов, озлобленно молчащий, Я брожу, но думы глубоки, И ползут они угрюмой чащей С ягодами зрелыми тоски. 1925

Дали

Опять туман и серебра Отливы, дым лилово-сизый, И солнца пурпурные ризы, Мечты, виденья и капризы, Моя свободная игра. 1925

Последняя заря

В час вечерний в зрачки ледяные Погружают суровый клад, И ложится на плечи земные Тяжелой парчой закат. И стараются косные вещи В грудь земную глубже врастать, И бесстрастные сосны зловещей, Торжественнее звучать. Мертвым песням не будет предела, Тверденью мира границ: Станет камнем живое тело, Камнем маски застывших лиц. И тогда над мертвой землею, Над грудью гранитного алтаря Самой торжественной, самой тяжелой парчою Последняя ляжет заря. 1919

Из финских мотивов

Этот мир, как пахарь — злые корни, Из сознанья тайной глубины Выкорчевывает все упорней Липкие и сладенькие сны. Греза превращается из торта В темный студень мертвенных озер, Мысли в корни сосен, распростертых Над скалою, выросших в простор. Там, где путь залежанный, бесцельный, Над овражьим берегом реки, — Станет сердце чащей можжевельной С ягодами горькими тоски. Все величественнее молчанье, И вставляют строгие мечты В переплет сурового сознанья Тонкую пластинку из слюды. 1919