Голубка
Шрифт:
— Вот вода…
Мать выхватила стакан, набрала полный рот воды и брызнула в лицо дочери.
Лера словно очнулась от дурного сна, дернулась, с недоумением взглянула на близких, закричала:
— Уйдите! Отстаньте от меня! Что вы меня мучаете? Дайте мне побыть одной! Уйдите!
Татьяна Ивановна в ужасе смотрела на дочку. Ее Лерочка, которая всего лишь час назад была кроткой и послушной, сейчас билась в истерике и вытворяла непонятное.
Лиза не растерялась, обхватила Лерочку, прижала к себе сильными руками и стала приговаривать что-то той на ухо, тихо и настойчиво. Татьяна Ивановна обнаружила, что стоит на листке бумаги. Подняла его и сразу поняла, что это и есть злополучное
«Да, мы любили друг друга… Но все кончается, и первая любовь тоже. Я всегда буду тебе благодарен за прошлое лето, но нам лучше все забыть. Ту проблему, о которой ты пишешь, я советую тебе поскорее решить. Думаю, ты догадываешься — как. Не пиши мне больше, жизнь нас развела, и мы должны смириться».
Дойдя до этого места, Татьяна Ивановна остановилась. Первые строки письма ее абсолютно не тронули. Она даже было слегка успокоилась, поняв, что дочь подняла бурю из-за неразделенной любви. Но строчка о проблеме, которую нужно скорее решить, насторожила ее. Она перечитала это место еще раз, еще и еще… Потом оглянулась на дочь. Догадка, нет, слабое предположение шевельнулось в мыслях, и она посмотрела на своего ребенка бесстрастными глазами постороннего.
Бледное, осунувшееся лицо, коричневые круги под глазами… Припухшие губы, казалось, утеряли свои обычные четкие очертания — то ли от слез, то ли…
Татьяна Ивановна ощутила острую потребность увидеть дочь целиком, всю, внимательно посмотреть и убедиться, что тревога напрасна, что…
— Лиза! Отойди от нее!
Лиза вместе с Лерочкой разом обернулись. Эти двое стояли посреди комнаты. Одна обнимала другую, словно пытаясь укрыть от ветра.
— Лиза, выключи воду. Ты разве не слышишь, в кухне бежит вода, — ровно и четко произнесла Татьяна Ивановна.
Лиза послушно отклеилась от Лерочки и, спотыкаясь на ровной глади паркета, засеменила на кухню. Лера осталась стоять одна и выглядела так, будто ее раздели и поставили в одном нижнем белье посреди площади.
А мать вдруг сразу все увидела. Изменившуюся фигуру, другой взгляд. Все, что должна была заметить давно!
Все еще отказываясь верить предположениям, спросила:
— У тебя… с ним… что-то было? Ты понимаешь, я говорю не о поцелуях. Было?!
Лерочка съежилась, словно попыталась спрятаться в панцирь, которого не было.
— Да, — еле слышно прошептала она.
У Татьяны Ивановна подкосились ноги. Если бы не Лиза, она упала бы на пол. Та подхватила хозяйку и помогла сесть на стул. Домработница снова метнулась на кухню, теперь уже за валерьянкой для хозяйки.
— Мамочка, прости меня… прости меня! — лепетала Лера, глядя, как мать пьет лекарство. Стакан два раза громко стукнул о зубы. — Мамочка, прости меня…
Татьяна Ивановна собралась с силами, поднялась и вышла в гостиную.
Лиза испуганно полетела за ней.
— Господи, что делать, что мне делать? — бормотала Татьяна Ивановна, обращая вопросы единственно к себе самой. — Что делать? Кому звонить… Найти врача? Да, нужно срочно найти врача…
Она ходила по комнате и говорила сама с собой. Она чувствовала, что нельзя останавливаться. То, что клокотало и бурлило сейчас внутри ее, требовало выхода, заставляло двигаться, действовать.
Стол, немецкая горка красного дерева, пианино, тахта… И снова: стол, горка с посудой, тумбочка с радиолой, пианино…
— Уже поздно, Татьяна Ивановна, — вдруг вклинилась в ее мысли
домработница.— Что — поздно? — не поняла Татьяна Ивановна и взглянула на высокие часы с маятником. Они показывали девять часов вечера.
— Четыре месяца уж, наверное, с лишком… — пояснила Лиза. — Теперь ноябрь уж на исходе, а парень-то уехал в июле. Как раз Клава-то у нас го…
— Ты все знала?! — Новое открытие потрясло Татьяну Ивановну. Вот кто виновник всего! Такое предательство! Нож в спину! — Ты знала и молчала? Ты… ты…
— Да я… я недавно только… я ждала, когда…
Но Лизе не дали оправдаться. Гнев и обида, нанесенные непоправимым поступком дочери, искали выхода. Нужен был виновник, на которого можно было излить желчь.
— Дрянь! — кричала хозяйка. — Я тебя голодную, оборванную из деревни привезла! Пожалела! Накормила, обогрела! Разве мы с Петром Дмитриевичем тебе в чем отказали? Обидели тебя? Ну скажи, Лиза? Ну? За что ты нам платишь черной неблагодарностью?!
Лиза стояла молча, покорно опустив голову в пол. Она не сказала больше ни слова в свое оправдание. Ей было искренне жаль их всех — Лерочку, Татьяну Ивановну, Петра Дмитриевича. Она действительно чувствовала себя в чем-то виноватой. К тому же в глубине души Лиза, наверное, подозревала, что Татьяна Ивановна не сможет успокоиться, пока не выльет на кого-нибудь свой гнев. Так пусть уж лучше на нее, Лизу, чем на измученную своей тайной и Юриным предательством Лерочку.
Лиза покорно стояла, а Татьяна Ивановна кричала на нее, не стесняясь в выражениях. И все-таки к десяти часам гневные слова иссякли, силы оставили женщину. Она заперлась у себя в спальне. Лиза осторожно звякала посудой на кухне. Лерочка, не раздеваясь, сидела на постели. В эту ночь в квартире Подольских никто не спал.
Утром Татьяна Ивановна вышла из своей комнаты бледная и решительная. Она приказала всем собраться в гостиной. Когда Лерочка с Лизой пришли, Татьяна Ивановна объявила им, чтобы обе готовились к отъезду. Поедут они в деревню под Курск, где поживут у сестры до родов. Ни слова не говоря, Лиза и Лера начали сборы.
Бесконечно долго тянулась эта зима. Уж казалось, само небо устало гнать клочья снеговых облаков, а сугробы, набросанные от крыльца к забору, закоптели от печного дыма. Но март нет-нет да и впустит солнца в свой промозглый день. И все же большинство дней оставались серыми, с сырым ветром и снегом, зябкими вечерами и унылым однообразием деревенского быта.
С неожиданным для себя рвением Лерочка стала учиться вышивать. Лиза с Клавой накроили и настрочили распашонок да чепчиков, а Лерочка с проснувшимся вдруг интересом стала эти вещички украшать. То обошьет рукавчики по краю нежным розовым, то вышьет цветочек по грудке и весь его увьет светло-зелеными листиками. Клава раздобыла ниток мулине, съездила в город и привезла канву и рисунки для вышивки. Больше всего Лерочке понравилась картинка с голубками. Птички сидели головками друг к другу и в клювах держали бант.
От распашонок остались лоскутки, из которых Лиза наделала платочков. Вот эти-то платочки Лера и принялась украшать голубками. Края обошьет тонкой линией, а в уголке — голубки держат бант. Вышивала голубков гладью — стежок к стежку. Научилась делать так, что изнаночную сторону от лицевой не отличишь — до того аккуратно! Сидит вот так, тянет ниточку, чтобы, не дай Бог, не запуталась. А сама мыслями уносится далеко-далеко. А чаще всего голубки уводили ее в дачный поселок, голубятню Кузнецовых. Сразу оживал равномерный гул голубиного воркования, Юрина рука, покрытая темными волосками, командирские часы на его запястье. Его шепот в сладкую минуту нежности: «Голубка, голубка моя…»