Гоморра

Кланам на руку конструктивное развитие региона, они готовы поучаствовать в дележе добычи. Остается только с нетерпением ждать запуска крупных проектов — строительства метрополитена в Аверсе и аэропорта в Граццанизе, который станет одним из самых больших в Европе. Недалеко от него находятся фермы, принадлежавшие раньше Чиччарьелло и Сандокану.

Имущество Казалези можно было обнаружить где угодно. Одна только недвижимость, описанная за последние годы Управлением Неаполя по борьбе с мафией, тянет более чем на семьсот пятьдесят миллионов евро. Статистика приводит в ужас. Только в ходе процесса «Спартак» секвестрировали сто девяносто девять зданий, пятьдесят два земельных участка, четырнадцать организаций, двенадцать легковых автомобилей и три плавсредства. По результатам процесса 1996 года, за несколько лет у Сандокана и его доверенных лиц конфисковали имущество на четыреста пятьдесят миллиардов: фирмы, коттеджи, участки, здания и роскошные автомобили (среди них «ягуар», в котором находился Сандокан при первом аресте). Подобные потери разорили бы любую фирму, пустили бы по миру любого предпринимателя. С такими ударами по экономике не справился бы ни один концерн. Но картель Казалези был исключением. Каждый раз при чтении постановления о наложении ареста на имущество боссов, при виде списков с подробным перечнем, чего именно их лишило Окружное управление, я ощущал усталость и отчаяние: куда ни глянь, все принадлежит им. Все. Земли, карьеры, охраняемые автостоянки, сыроваренные заводы, гостиницы, рестораны, фермы и буйволицы. Казалось, каморра всемогуща: ей принадлежало все без исключения.

Один предприниматель действительно обладал абсолютной властью, делавшей его хозяином всего, — это Данте Пассарелли из Казаль-ди-Принчипе. Много лет назад его арестовали за принадлежность к каморре, предъявили обвинение в том, что он был кассиром семьи Казалези, и упрятали за решетку на восемь лет по статье 416-бис. Он не относился к тем предпринимателям, которые просто совершали сделки с кланом или при его посредничестве. Пассарслли был настоящим предпринимателем, самым лучшим, самым надежным, заслужившим наибольшее доверие. В прошлом колбасник, он обладал удивительными коммерческими способностями, и, видимо, этого было достаточно, чтобы ему предложили стать инвестором части капиталов клана. Он начал с оптовой торговли, а потом переключился на промышленность. От производства пасты перешел к строительству, от сахара к ресторанному обслуживанию и закончил футболом. Управление по расследованию деятельности мафии оценило состояние Данте Пассарелли в триста-четыреста миллионов евро. Значительная часть этого богатства была нажита на акциях и капиталовложениях в продовольственно-сельскохозяйственный сектор. Ему принадлежал IPAM, один из крупнейших сахарных заводов Италии. Фирма «Данте Пассарелли и сыновья» занимала лидирующее положение на рынке продовольственного обеспечения, она выиграла тендер на снабжение столовых при больницах в Санта-Мария-Капуа-Ветере, Капуе и Сесса-Аурунке, ей принадлежало около сотни апартаментов, коммерческих и промышленных предприятий. Арест Пассарелли 5 декабря 1995 года повлек за собой конфискацию следующего имущества: девять зданий в Вилла-Литерно, квартира в Санта-Мария-Капуа-Ветере и еще одна в Пинетамаре, здание в Казаль-ди-Принчипе. Еще земельные участки в Кастель-Вольтурно, Казаль-ди-Принчипе, Вилла-Литерно, Канчелло-Арноне, сельскохозяйственный комплекс La Balzana в Санга-Мария-ла-Фоссе площадью в двести девять гектаров, состоящий из сорока построек. Наконец, предмет гордости предпринимателя — стоявшая под охраной на причале в Галлиполи «Анфра III», роскошная яхта с десятками комнат, паркетом и джакузи. Когда-то Сандокан с супругой совершили на «Анфре III» круиз по греческим островам. Расследование продвигалось, и конфискация продолжалась до тех пор, пока в ноябре 2004 года Данте Пассарелли не нашли мертвым — он упал с балкона одного из своих домов. Труп с треснувшим черепом и переломанным позвоночником обнаружила жена. Дело до сих пор не раскрыто. Все еще неизвестно, был ли это злой рок, или неведомый убийца вытолкнул предпринимателя с балкона строящегося здания. После смерти мафиозо имущество перешло к семье и не досталось государству, как ожидалось. Пассарелли была предназначена судьба коммерсанта, завладевшего капиталами, которыми он никогда не смог бы управлять, и увеличившего их в несколько раз. Но внезапно всё расстроилось, начались расследования, и никакое имущество не помогло ему избежать конфискации. С помощью предпринимательских качеств он построил империю, полученное же поражение принесло ему смерть. Кланы не прощают ошибок. Когда Сандокану во время процесса сообщили о смерти Данте Пассарелли, тот лишь произнес спокойно: «Мир его праху».

Источником власти кланов оставался цемент. На стройках я физически, всем своим существом чувствовал могущество мафии. Летом я не раз устраивался туда на работу; чтобы замешивать бетон, мне достаточно было назвать бригадиру место моего рождения, что действовало лучше всяких рекомендаций. Самые толковые строители, работающие быстро и задешево и не действующие при этом на нервы, родом из Кампании. Мне так и не удалось по-настоящему освоиться в этом каторжном ремесле, способном принести кучу денег, но только в том случае, если ты готов отдать все силы, всю энергию, задействовать каждый мускул. Работать в любых погодных условиях, хоть в трусах, хоть в шубе. Только прикоснувшись к цементу, почувствовав его запах, можно понять, на чем держится истинная власть.

Я постиг истинную сущность происходящего в стройиндустрии, когда умер Франческо Якомино. Ему было тридцать три года. Тело нашли лежащим на мостовой, на пересечении виа Куаттро Оролоджи и виа Габриэле д'Аннунцио в Геркулануме. Упал с лесов. Все, включая землемера, тотчас исчезли с места происшествия. Никто даже не вызвал «скорую», опасаясь, что не удастся убежать к ее приезду. Люди бросились врассыпную, оставив еще живого Якомино, истекающего кровью, валяться посреди дороги. Погиб очередной строитель, каждый год на итальянских стройках случается около трехсот таких смертей, но именно это сообщение пронзило меня, засев занозой. Случившееся с Франческо Якомино вызвало во мне не просто негодование, а настоящую ярость, сдавившую грудь подобно приступу астмы. Я бы с радостью последовал примеру героя романа Лучано Бьянчарди «Горькая жизнь», который приезжает в Милан с целью взорвать Башню Пирелли [47] и отомстить за сорок восемь шахтеров, погибших 4 мая 1954 года в результате взрыва в шахте. В «Колодце каморры». Ее так назвали за жуткие условия работы. Наверно, мне тоже следовало выбрать какой-нибудь дом, точнее, Дом, и взорвать его, но не успел я погрузиться в шизофреническое состояние мстителя, готовящего покушение, только почувствовал астматическое удушье от злости, как вдруг в ушах зазвучало «Я знаю»из известной статьи Пазолини, повторяясь без остановки, словно назойливый мотив. Поэтому вместо кропотливого поиска подходящего для диверсии дома я поехал на могилу Пазолини в Казарсу. Поехал один, хотя такие поступки лучше совершать вместе с кем-то, чтобы избежать излишней патетичности. В компании с преданными читателями или девушкой. Но из упрямства я поехал один.

47

Высотное здание (127 м) в Милане, долгое время являвшееся самым высоким в Италии.

В таких красивых местах, как Казарса, хочется думать о посвящающих себя творчеству писателях, а никак не о покидающих родные края местных жителях, ищущих пристанище еще южнее, подальше от этого ада. На могилу Пазолини я пришел не для того, чтобы почтить его память или отдать дань уважения. Пьер Паоло Пазолини. Единое и одновременно триединое имя, как писал Капрони. [48] Я не поклоняюсь ему, как святому, и не считаю Христом от литературы. Мне нужно было само место. Место, где я спокойно мог бы подумать над возможностью открыть правду. Не просто описать отдельные случаи и частности, а рассказать о механизмах власти. Я хотел понять, удастся ли назвать имена, никого не пропуская, дать портрет каждого, раскрыть преступления и представить их в виде составляющих архитектурной конструкции власти. Обнаружить — так специально обученная свинья находит трюфели — движущие силы реальности, доказательства могущества, не прибегая к метафорам или каким-либо вспомогательным средствам, вооружившись лишь острым клинком литературы.

48

Джорджо Капрони(1912–1990), итальянский поэт, литературный критик и переводчик, друг П. П. Пазолини.

В Неаполе я сел на поезд до Порденоне, который еле тащился, и его название было достаточно красноречивым для предстоящей дистанции: «Марко Поло». Огромное расстояние отделяет Фриули от Кампании. Выехав вечером без десяти восемь, я прибыл во Фриули утром следующего дня в двадцать минут восьмого. Ночью в поезде было безумно холодно, поэтому мне не удалось даже задремать. Из Порденоне я доехал до Казарсы на автобусе и пошел по улице, не поднимая глаз, как будто настолько хорошо знал дорогу, что мог вспомнить ее, глядя себе под ноги. Естественно, сбился с пути. После долгих блужданий удалось найти виа Вальвазоне, с нужным мне кладбищем, где был похоронен Пазолини с семьей. Недалеко от входа, по левую руку, виднелся голый участок земли. Я подошел поближе. В центре стояли две небольшие плиты из белого мрамора. «Пьер Паоло Пазолини (1922–1975)». Рядом, чуть в глубине, могила его матери. Там я почувствовал себя не таким одиноким и дал волю ярости, так сильно сжав кулаки, что ногти впились в ладони. И стал проговаривать свое «Я знаю», «Я знаю» сегодняшнего дня.

Я знаю, и у меня есть доказательства. Я знаю, где начинается экономика и откуда берется ее запах. Запах успеха и победы. Я знаю, что несет с собой прибыль. Я знаю. Правда слова не берет пленных, она все переваривает и превращает в улики. Ей не нужны повторные проверки и многочисленные расследования. Она наблюдает, взвешивает, смотрит, слушает. Знает. Не сажает никого за решетку, и свидетели не отказываются от показаний. Никто не «стучит» полиции. Я знаю, и у меня есть доказательства. Я знаю, где фракталы со страниц учебников по экономике растворяются, преобразуясь в материю, предметы, металл, время и контракты. Я знаю. Никто не прячет улики на флешках и не зарывает их в землю. Я не располагаю никаким компрометирующим видео, хранящимся в заброшенном гараже где-нибудь далеко в горах. Копий документов секретных спецслужб у меня тоже нет. Доказательства неопровержимы, потому что собраны по крупицам, запечатлены на сетчатке, описаны словами, выжжены на металле и дереве разбушевавшимися эмоциями. Я вижу, прислушиваюсь, смотрю, говорю и, наконец, формирую доказательство — сегодня это не любимое большинством слово обретает вес, только когда шепчут «неправда» на ухо тому, кто внимает монотонной, с парными рифмами, кантилене механизмов власти. Правда пристрастна, в конце концов, если бы ее можно было свести к объективной формуле, то получилась бы чистая химия. Я знаю, и у меня есть доказательства. Поэтому я рассказываю правду.

Я стараюсь подавлять в себе беспокойство, охватывающее меня всякий раз, когда куда-то иду, поднимаюсь по лестнице, еду в лифте, когда вытираю ноги о коврик и перешагиваю через порог. Мне не удается справиться с душевным волнением при виде жилых домов и других построек. Если же рядом есть собеседник, то я еле сдерживаю себя, чтобы не начать рассказывать, как все это создается, как надстраивают этажи и лепят балконы до самой крыши. Дело не в переполняющем меня чувстве вины перед всем миром или моральном долге перед теми, кто оказался вычеркнутым из истории. Скорее я стремлюсь избавиться от брехтовской техники, мной же самим превращенной в привычку. Я размышляю о скрытых пусковых механизмах исторических событий. О вечно пустых мисках народа, послуживших причиной взятия Бастилии, а не о воззваниях жирондистов и якобинцев. Не думать об этом я не могу и никогда не мог. Будто зритель смотрит на картину Вермеера и думает о тех, кто смешивал краски, натягивал холст, изготавливал жемчужные сережки, а не любуется портретом. Самое настоящее извращение. При виде лестничного марша я тотчас представляю себе цикл производства цемента, а облепленные окнами многоэтажки наводят на мысли о строительных лесах. Невозможно притворяться, что ничего не замечаешь. Не могу не думать о строительном растворе и мастерке, глядя на стены. Должно быть, географическая привязанность к тому или иному меридиану, заданная от рождения, определяет особую связь с некоторыми субстанциями. К одному и тому же явлению в разных местах относятся по-разному. Полагаю, что в Катаре запах нефти и бензина ассоциируется с роскошными домами, солнечными очками и лимузинами. Кислый запах каменного угля напоминает жителям Минска о грязных лицах, утечках газа и покрытых копотью городах, а бельгийцам — о пахнущих чесноком итальянцах и выходцах из Магриба, злоупотреблящих луком. С цементом на юге Италии то же самое. Цемент. Южная нефть. Все начинается с цемента. Любая экономическая империя на каком-то этапе приходит к строительству: торги, тендеры, карьеры, цемент, наполнители для бетона, строительный раствор, кирпичи, леса, рабочие. Таков арсенал итальянского предпринимателя. Если фундамент его экономической империи не замешан на цементе, надеяться ему не на что. Нет проще способа сколотить состояние в кратчайшие сроки, заслужить доверие, собрать достаточное количество голосов к выборам, распределить зарплаты, получить финансовую поддержку, разместить свою фотографию на фасадах строящихся зданий. Бизнесмен-строитель должен сочетать в себе качества посредника и хищника. Обладать выдержкой педантичного компилятора бесчисленных документов, бесконечных ожиданий, разрешений, которые выдают крайне медленно, со скоростью капающей со сталактитов воды. Талант хищника заключается в умении отыскивать ничем на первый взгляд не примечательные участки, выкупать их за гроши, а потом терпеливо дожидаться того момента, когда стоимость каждого сантиметра земли и каждой ямы значительно возрастет. Предприниматель-хищник пускает в дело клюв и когти. Итальянские банки обеспечивают застройщикам максимально возможные кредиты, кажется даже, что банки специально ради застройщиков и созданы. Если вдруг не хватает доказательств платежеспособности дельца и будущие его постройки не являются достаточной гарантией, всегда находится какой-нибудь хороший друг, готовый за него поручиться. Единственное, чему доверяют итальянские банки, — это надежности цемента и кирпичей. Исследования, лаборатории, сельское хозяйство, ремесленное производство представляются директорам банков чем-то неопределенным, неведомой планетой, где отсутствует гравитация. Комнаты, этажи, плитка, телефонные и электрические розетки — только такую конкретность они признают. Я знаю, и у меня есть доказательства. Я знаю, как была застроена половина Италии. Даже больше половины. Мне известны руки, пальцы, проекты. И песок. Песок, задействованный в возведении домов и небоскребов. Кварталов, парков, вилл. Жители Кастель-Вольтурно никогда не забудут, как бесконечные вереницы грузовиков вывозили из Вольтурно песок. Грузовики ехали друг за другом, а по обочинам стояли крестьяне, впервые в жизни увидевшие мамонтов из металла и резины. Когда-то людям удалось выжить и удержаться на родной земле, а теперь их лишают всего. Тот песок нашел пристанище в стенах кондоминиумов в Абруццо, домов в Варезе, Азьяго, Генуе. Сегодня уже не река впадает в море, а море в реку. В Вольтурно теперь ловят рыбу — лаврака, крестьян там не осталось. Лишившись земли, они занялись разведением буйволиц, потом стали открывать небольшие строительные фирмы, нанимая на сезонную работу выходцев из Нигерии и Южной Африки, но делали это в обход кланов, за что в скором времени поплатились жизнью.

Я знаю, и у меня есть доказательства. Для организаций, занимающихся добычей полезных ископаемых, существуют официальные ограничения по объемам разработок, в действительности же они поглощают и перемалывают целые горы. Измельченные горы и холмы добавляют в цемент и распространяют повсюду. От Тенерифе до Сассуоло. Сырье стало перемещаться так же, как и люди. В Сан-Феличе-а-Канчелло я встретил в траттории дона Сальваторе, старого мастера. Он напоминал ходячий труп и выглядел лет на восемьдесят, хотя на самом деле ему было не больше пятидесяти. На протяжении десяти лет в его обязанности входило добавление в растворосмесители промышленной пыли. Посредничество принадлежащих кланам фирм, которые включили переработку токсичных отходов в производство цемента, дало возможность многим компаниям участвовать в торгах на получение подряда, называя цену, сходную с ценой китайской рабочей силы. Теперь гаражи, стены и лестницы несут в себе яд. Ничего не произойдет, пока какой-нибудь рабочий не вдохнет эту пыль и не умрет через несколько лет, обвиняя во всем рак.

Я знаю, и у меня есть доказательства. Успешные итальянские предприниматели начинали с цемента. Они сами являются частью цикла цементооборота. Прежде чем они стали любимцами фотомоделей, покупателями яхт, лидерами финансовых групп и владельцами газет, был цемент, и за всем этим тоже стоит цемент, организации-субподрядчики, песок, щебень, грузовики с набившимися в них строителями, которые работают по ночам, а наутро исчезают, прогнившие леса, липовые страховки. Авангард итальянской экономики опирается на толстые стены. Следует изменить конституцию. Написать, что государство держится на цементе и застройщиках. Они являются истинными родоначальниками. Не Ферруччо Парри, [49] Луиджи Эйнауди, [50] Пьетро Ненни [51] и не полковник Валерио. [52] Именно строители подняли с колен Италию, уничтоженную крахом Синдоны [53] и приговором без права обжалования, вынесенным Международным валютным фондом. Цементные заводы, торги, многоэтажки, газеты.

49

Ферруччо Парри(1890–1981) — премьер-министр Италии и министр внутренних дел с 21 июня по 8 декабря 1945 года.

50

Луиджи Эйнауди(1874–1961) — итальянский экономист, политик и журналист, второй президент Итальянской Республики.

51

Пьетро Ненни(1891–1980) — один из лидеров Итальянской социалистической партии и Социалистического интернационала.

52

Вальтер Лудизио(1909–1973), известный как полковник Валерио, — один из руководителей итальянского движения Сопротивления, есть версия, что именно он привел в исполнение смертный приговор Муссолини.

53

Микеле Синдона(1920–1986) — сицилийский банкир, нанесший своими многолетними махинациями финансовый ущерб государству на сумму около полутора миллиардов марок.

Строительный бизнес сжимает, как удав, кольцо вокруг мафиози. После карьеры киллера, рэкетира или «кукушки» их ждет строительство или уборка мусора. Вместо короткометражек и проводимых в школах конференций имело бы смысл сводить юных каморристов на стройки и показать, какая судьба их ожидает. Если удастся избежать тюрьмы и преждевременной смерти, то всю свою жизнь, до самой старости, они проведут на стройке, сплевывая известь, смешанную с кровью. А у бизнесменов-предпринимателей, которых, как думают боссы, они полностью контролируют, будут многомиллионные заказы. От работы умирают. И это происходит постоянно. Бешеная скорость строительства, необходимость экономить на какой бы то ни было безопасности, ненормированный график. Изнуряющие смены по девять-двенадцать часов в день, включая субботу и воскресенье. Зарплата 100 евро в неделю и сверхурочные за ночную и воскресную работу: пятьдесят евро за каждые десять часов. Те, кто помоложе, выдерживают пятнадцать. Нередко с помощью кокаина. Смерть на стройке влечет за собой отработанную последовательность действий. Тело забирают и инсценируют дорожно-транспортное происшествие. Засовывают его в машину, поджигают и сталкивают с обрыва или пускают под откос. Деньги, выплаченные страховой компанией, перейдут к семье погибшего как компенсация. Часто сами инсценировщики получают серьезные травмы, например, если надо протаранить стену машиной с трупом, дав ей предварительно загореться. Если в момент происшествия рядом оказывается бригадир, то механизм срабатывает идеально. Если же его нет, то рабочих охватывает паника. Они хватают тяжелораненого, находящегося при смерти, и бросают у дороги, ведущей к госпиталю. Подъезжают на машине, выбрасывают тело, и только их и видели. Бывает, что в ком-то просыпается совесть, и тогда вызывают «скорую». Любой человек, участвующий в процедуре избавления от тела уже почти мертвого коллеги, знает, что с ним сделают то же самое, если он упадет и разобьется. Ты можешь быть уверен, в случае опасности сосед придет на помощь и добьет тебя, сделает все, чтобы избавиться от проблемы. Поэтому на стройках царит атмосфера некоей подозрительности. Стоящий рядом рабочий может оказаться твоим палачом, и наоборот. Он не станет тебя мучить, просто оставит подыхать на тротуаре или подожжет, засунув в машину. Все строители знают такую схему действий. А фирмы с юга дают лучшие гарантии. Люди работают, а потом исчезают, и любая проблема тотчас по-тихому разрешается.