Горбун

— Что вы читаете? — спросил, наконец, мой странный гость.

— Хочу перечитать "Мёртвое озеро", — ответила я, не без умысла не называя автора. — Читала его несколько лет назад и основательно забыла.

— Вы любите Некрасова или Панаеву? — спросил горбун, принимая более удобное положение и прислоняясь к стене.

— Принесите себе кресло, — предложила я. — Я бы сама вам принесла, но очень не хочется вставать.

Горбун засмеялся.

— Вы хорошая хозяйка и очень откровенный человек, — сказал он.

— Не значит ли это, что я сама должна тащить кресло? — спросила я.

— Это означает, что я вами восхищён, но отказываюсь от кресла, потому что мне здесь очень удобно. У меня вообще барственные замашки, так что я везде устроюсь с удобствами. Вы любите Некрасова?

— Люблю, — ответила я.

— Часто его перечитываете?

— Очень редко, — вынуждена была признать я.

Дружинин завёл разговор о Некрасове и заставил меня выставить напоказ всё моё невежество, сам же говорил легко и свободно, словно эта тема была для него очень близкой. Редко бывает, чтобы кто-нибудь увлёк меня беседой до такой степени, но горбуна я готова была слушать бесконечно.

— Что из произведений Некрасова изучают в русских школах? — поинтересовался мой лектор.

Вопрос оказался для меня неприятным, потому что я не удосужилась перечитать ни одного произведения из школьной программы, кроме "Горя от ума" и "Евгения Онегина".

— Не помню, — призналась я. — Кажется, "Железную дорогу", "Мороз — красный нос", отдельные стихотворения. Честно говоря, у нас так навязчиво преподают, что надёжно прививается отвращение не только к разбираемым произведениям, но и к их авторам.

— Вам не привили, — заметил горбун.

— В значительно степени привили. К произведениям, а не к авторам. Всё, что мы когда-то проходили, я рассматриваю теперь с особым пристрастием. Если вообще рассматриваю.

— Отсюда и нелюбовь к Чацкому?

— Нет, это врождённое.

Горбун поднял изумлённые глаза.

— Вот уж не подозревал, что русские дети рождаются со знанием Грибоедова и отвращением к Чацкому. Но, как вы вчера правильно заметили, век живи — век учись. А чем, позвольте спросить, вам так несимпатичен этот молодой человек?

— А почему он должен быть мне симпатичен? — возмутилась я. — Явился в чужой дом, где его не ждали, но всё-таки приняли, высмеял всех гостей и вовсю потешался над общими знакомыми. А зачем он сказал Софье, что она его завлекала? Бедная девушка не знала, как от него избавиться, и почти прямо говорила ему, насколько он ей неприятен.

Дружинин с удовольствием слушал мою обличительную речь.

— Я вижу, вам нравится Софья, — заметил он.

— Не могу сказать, что я от неё в восторге, — возразила я, — но мне нравится, что в ней нет расчета и она благородна.

— В чём же, хотелось бы знать, её благородство?

— Молчалина она полюбила не за деньги и не за звание. Она слишком молода, чтобы распознать его истинную натуру, а когда случайно подслушала его разговор с Лизой, то всю вину взяла на себя, а его не выдала своему отцу, несмотря на разочарование. Разве это не благородство?

— Интересно, какие отметки вам ставили в школе за такие суждения?

— Никаких не ставили, потому что наши учителя не выносили, когда кто-то смел своё суждение иметь. У доски я страстно доказывала то, в чём убеждали нас учебники. У нас лишь одна учительница ни с того, ни с сего вдруг потребовала выразить только свои мысли об образе Базарова из "Отцов и детей" и даже обещала ставить отметки исключительно за грамматику. В результате весь класс дружно доказывал ей, что Базаров нам отвратителен. Она с тихой грустью прочитала наши сочинения, сказала, что постарается нас переубедить, долго переубеждала, но не переубедила и потребовала, чтобы следующее сочинение было написано, как положено. Так что с собственными мыслями было покончено.

Горбун слушал с интересом и не перебивал, но мне показалось, что он надо мной потешается.

— А что, Леонид, вы думаете о Базарове, Софье, Чацком?

— Примерно то же, что и вы. Здесь наши мнения сходятся. Жанна, я вижу, вы любите читать и говорить предпочитаете о литературе, а не о своих конструкциях. Почему вы выбрали профессию инженера?

— Во-первых, откуда вы знаете, что я конструктор, а не инженер-электрик?

Горбун чуть отвернул голову и посмотрел в сад.

— Я сказал первое, что пришло на ум, — сказал он. — А что, во-вторых?

— То, что я бы с удовольствием поговорила о своей работе, но эта тема слишком специфична и мало кому интересна.

— Мне очень интересна, — запротестовал Дружинин. — Я всегда мечтал поговорить с конструктором. Но вы не ответили на мой вопрос.

Я пожала плечами.

— Везде такие конкурсы, что у меня не было шансов поступить туда, куда меня тянуло.

— А куда вас тянуло? — с любопытством спросил горбун.

— В три места сразу, а пошла в четвёртое.

Дружинин понял, что мне не хочется говорить о своих былых увлечениях, и не настаивал на более вразумительном ответе.

— Вы учились с Ириной и Нонной в одной школе?

— Даже в одном классе.

— Три близкие подруги и такие разные.

— Люди не должны быть одинаковыми, иначе было бы скучно жить.

— Ирины нет дома? — неожиданно спросил Дружинин.

— Нет.

— И долго её не будет?

— Не знаю. Забыла спросить.

Горбун нахмурился.

— Вы не хотите переехать в отель? — резковато спросил он.

Я покосилась на своего мучителя. Разве возможно ему объяснить, что денег у меня осталось слишком мало для оплаты номера? Если бы я сразу поселилась в отеле, я бы кое-как перебилась, урезывая себя в питании, но Ире я не хотела показывать своё безденежье и тратила деньги с умом, но не скупо, поэтому их осталось слишком мало для пропитания и оплаты номера.