Горм, сын Хёрдакнута

– Кнорры они как раз не ели…

– Не ели! – возмущенно подтвердили, не совсем понимая, что, шаман и его ученик.

– Так их тоже можно приручить и выучить немного говорить? – удивился конунг.

– С некоторым усилием, – быстро ответил Горм, за спиной отчаянно подавая рукой знаки Саппивоку.

Лицо конунга озарила улыбка:

– Я придумал! Отдам ее твоим дикарям, они ее одновременно замучают и изуродуют! Пусть сделают ей такие штуки под кожей, как у них в обычае, да побольнее, а ты проследи! Через три месяца, чтоб показали работу, и чтоб всяк, кто увидел, ахнул, и всю жизнь потом вспоминал!

Ярл старался сохранять безучастное выражение лица, но, судя по всему, не преуспел, потому что Йормунрек обрадовался еще больше:

– Не нравится? Сделаешь, как скажу! Ты клятву дал, мне служить!

«Кабы не то слово,» – подумал Горм, – «я б тебе, злыдню мозгостылому, сейчас голыми руками шею свернул.» Конечно, с осуществлением этого намерения могли выйти затруднения – начиная с охранников и кончая тем, что Йормунрек был не слабее, чем старший Хёрдакнутссон, на вершок выше, и с руками тоже на вершок подлиннее, но, не будь слово дано, осознание всего этого все равно не удержало бы ярла от попытки. Как назло, ворон Фьольнира укорил:

– Крепкие были попраны клятвы, тот договор, что досель соблюдался. [159]

Чрезвычайно довольный собой, братоубийца удалился за перегородку. Цепь снова звякнула, и конунг показался вновь, по полу волоча за собой тоненькую темноволосую деву в легкомысленной позолоченной (или вообще золотой) обувке, известной в Этлавагре под названием «сандалии,» и в разодранном в паре мест хитоне из драгоценного полупрозрачного шелка, перепоясанном кушаком с уже точно золотым шитьем. Одно из ее перекрученных цепью запястий распухло и побагровело, свидетельствуя о возможном переломе. В этом случае, несчастной должно было быть отчаянно больно, когда Йормунрек тащил ее, но она мрачно молчала. Дернув за цепь вверх, конунг поставил пленницу на ноги. Дева тряхнула кудрями и одарила конунга, ярла, и прочих присутствовавших полным презрения взглядом больших зеленых глаз. Каким-то образом, несмотря на разницу в росте существенно не в ее пользу, она ухитрилась смотреть на Горма сверху вниз.

159

«Прорицание вёльвы,» пер. А Корсуна.

– Так кто… – ярл осекся.

Он уже видел это лицо, изображенное на серебре, но художник, хоть и отменно постарался, не смог передать всей его красоты. Это было очевидно даже в присутствии сложной смеси боли, гнева, и пренебрежения, не особенно подобавшей тонким, чеканным чертам девы.

– Тира Осфосдоттир, – Йормунрек только что не лопался от самодовольства. – Твоя пленница, держи!

Он кинул конец цепи Горму.

– Так выходит, горожане…

– Да, как-то ей удалось спастись.

– А как ты…

Конунг, не в силах дольше бороться с натиском тараканов, заржал:

– Мне ее выдал ее же предводитель войска – решил, чем отправляться вместе с хозяйкой в изгнание или собирать новое войско и поднимать восстание, ему лучше будет, если я его поставлю ярлом в Этлавагре!

– А ты…

– А когда мне предатели были нужны? Вот его-то я сейчас на дыбе и запытаю! Верная трупорешина! Все, забирай своих дикарей и эту камышовую кошку! Торлейв, пошли стражу за Леонтоде! Нет, ну это просто праздник какой-то…

Глава 67

Серое небо и серые утесы отражались в сером море. На воду, на крыши хором и ухожей, на остовы недостроенных кораблей, и на серую землю падала смесь мелкого мокрого снега с холодным дождем, известная под более коротким именем дряпни. Дневной свет, даже через большое – три пяди на две – остекленное окно, был ненамного сильнее огня висевшего на цепи под потолком трехфитильного светильника. Из гридни под крутой гонтовой крышей, на которую с шелестом сыпалась дряпня, Ушкуй бросил взгляд на гавань, где с полдюжины конопатчиков радели о швах в брюхе Прямого, кренгуемого на пологом песчаном берегу вместе с несколькими стругами и одной бодричской ладьей.

– Напиши мне семь, два, и девять, – сказал он Букану, на корточках склонившемуся с писалом над куском бересты.

Высунув от старания язык, тот принялся водить по бересте.

– Вот!

– И что вышло?

На бересте, в окружении трех знаков, скакал палочный всадник на палочном коне, копьем поражавший палочного неприятеля. Всадник был обозначен как «Быкан,» а враг как «Емурнек.»

– Неплохо, только это не семь, а шесть. Смотри, как проверить. Посчитай, сколько углов. Ты нарисовал четырехугольник и разделил пополам. Считай углы.

– Шесть?

– Верно, а семь будет вот как, – на другом куске бересты, Ушкуй начертил четырехугольник и добавил к нему треугольник. – Напиши мне теперь четыре и одиннадцать.

Букан нарисовал четырехугольник, потом – еще один, разделил его пополам продольной чертой, и прилепил сбоку треугольник:

– Вот! А дюжина будет так?

Мальчонка нарисовал третий четырехугольник побольше и разделил его крест-накрест на четыре треугольника. Его отец улыбнулся.

– Верно, а этого я тебе даже не показывал. Ну, раз ты сам дошел до дюжины, надо открыть тебе тайну.

– Тайну?

– Смотри!

Землепроходец нарисовал галочку.

– Это что?

– Один!

– Теперь смотри! – под галочкой, Ушкуй добавил прочерк. – Что получилось?

– Баклан над морем?

Шкипер Прямого рассмеялся.

– Сколько углов у прочерка?

– Нисколько?

– Верно, и он обозначает ничто! Эту тайну мало кто знает, слушай сейчас внимательно. Единичка, а под ней нисколько, это значит одна дюжина и нисколько единиц.

– А так что выйдет? – Букан добавил прочерк под семеркой.

– Семь дюжин. А это что? – Ушкуй нарисовал еще один прямоугольник под четверкой.

– Четыре дюжины и четыре?

– Опять верно. А почему это такая тайна?

– Потому что сухопутные крысы…

Букан засмеялся.

– Сухопутные крысы, они записывают числа рунами. Назови первые шесть.

– Вещь, ушкуй, терн, аз, разлука, костер.

– Разлука, – печально повторил напугай, до того дремавший, сидя на украшавшем южную стену черепе большерогого оленя.

Исполинские рога, каждый с десятью отростками, занимали все пространство от угла до угла. Олень был добыт Лютом где-то на полпути в квены.

– Хотят написать «четыре,» пишут четвертую руну, а над ней ставят закорючку, чтоб знать, что это число. Так до руны «нужда.» С руны «иней» счет идет на десятки, так что «береза» – это восемьдесят. А последние четыре – это сотни. А дальше добавляют кружочки, черточки, и так далее, – Ушкуй нарисовал руну «Вещь» и обвел ее кружком из точек. – Вот, сто тысяч. Но главное, они не понимают, что нисколько – это тоже число.

– А почему сухопутные крысы считают на десятки, а мы на дюжины?

– Сынок, они все по пальцам считают, – шкипер скосил глаза, свесил из одного угла рта язык, и принялся загибать пальцы.