Горм, сын Хёрдакнута

– Крысы, – неодобрительно изрек напугай.

– Десять делится только на пять, – Ушкуй помахал пятерней. – и на два.

Шкипер развел руками и продолжил:

– А на что делится дюжина?

Букан задумался.

– Погоди, мы «делится» с тобой еще не делали, – вспомнил землепроходец. – Но морской счет ведется на дюжины потому, что с дюжинами удобнее управляться.

– А всегда ушкуйники считали на дюжины, а крысы на десятки?

Тут пришел Ушкуев черед задуматься.

– Сказать тебе правду, сыну, не знаю. Может, и не всегда. До сумерек богов, все сильно по-другому было. Взять хоть дятлов.

– Дять хоть взятлов, – переделал Букан и развеселился. – Пошли в снежки играть?

Внизу послышались шаги. Землепроходец думал вслух:

– Сейчас дятлы летят стаей. Встретится на пути тур, носорог, или слон – задолбят, а потом ждут, пока в трупе опарыши заведутся, и их клюют. Почему сразу не едят? Клювы у них чуть-чуть загнуты, не как у ястребов или воронов, неудобно мясо драть. До великой зимы, может, жуков да личинок из-под коры добывали, а как деревья перестали расти, к новому корму приспособились, да не до конца еще?

– Что за дурь ты моему внуку рассказываешь? – Лют, поднявшись в гридню, коротко рассмеялся. – Я тебе в простоте моей про многое верю, даже про лошадей в полоску в южной земле и про зайца, у которого еще один заяц в сумке на животе сидит, но чтоб дятлы деревья долбили, это уж слишком!

Наволокский воевода подхватил на руки бросившегося к нему Букана.

– Я тебе, Буканушко, гостинцы привез, жемки писаные островские, да потешные виды из Альдейгьи, – опустив внука на пол, дед мотнул головой в сторону Новожеи, показавшейся на лестнице с корзиной пряников и свитком из нескольких листов недавно пришедшего из доней изобретения, называемого бумагой.

В донях, правда, бумагу делали из растрепанных на отдельные нити льняных и конопляных тряпок, а в Альдейгье, какой-то Яросветов жрец вмиг догадался, что с тем же успехом, но гораздо дешевле, листы можно сработать из растительных волокон, уже нужным образом размягченных и обильно присутствовавших в слоновьем помете. Сырье придавало бумаге желтоватый цвет, но даже особенно не выделялось запахом. Учитывая любовь венедов к письменному слову и слонам, семя (полупереваренное слоном) нововведения не могло пасть на более благодатную почву – месяца не прошло, как бумажные производства появились в Острове и в Альдейгье, по соседству со слоновниками.

– Лубки! – Букан развернул свиток.

На первом листе было оттиснутое сажей с резной липовой доски и затем вручную раскрашенное изображение, как гласила пояснительная надпись, «балия с завечерней земли и дельфимонов.» Под последними, скорее всего, имелись в виду полуручные косатки Инну, поскольку черно-белые животные тащили балию из ярко размалеванного в синий цвет моря рыбу. Художник, увы, явно никогда не встречался ни с настоящей косаткой, ни даже с дельфином, вследствие чего «дельфимоны» были похожи на длинномордых и длиннохвостых собак с перепончатыми лапами. Последнее не исключало и Саппивока с его выдрой как возможных нечаянных виновников путаницы.

Выражение лица воеводы сменилось с непривычно-умиленного на каждодневно-свирепое, когда он обратил взгляд на зятя:

– Собирайся. Птахе я уж сказал – в Альдейгью едем. Селимир зовет.

– Селимир зовет – что, беда какая? – шкипер насторожился. – Йормунрек снова на север подался?

– Селимирова внучка на сносях! – Лют взглянул на Ушкуя еще свирепее.

– А я здесь причем?

– Ты родня! За шурина твоего Смеяна-то пойдет! – Лют не выдержал и хрюкнул от смеха. – Беркут мух не ловит, с самим посадником породнимся. И вот еще что…

Воевода запустил руку за полу крытой шубы, извлек на свет кошель, и вытащил из него свиток – не берестяной и не бумажный, а веленевый с восковой печаткой.

– Что-то из-под тебя надо Быляте…

Указывая на непонятное место в следующем лубке, Букан спросил:

– Дедушка, а что такое «жепь ебрило?»

Глава 68

Исполненный чувства собственной важности, Хлифхунд продолжал:

– Маленькие морковочки, не больше, чем три вершка, недолго повари в воде с оливковым маслом, чтоб чуть размягчились, потом добавь к несладкой пшенной каше, слегка присоли, и смешай с бараньей похлебкой.

– И когда ярлу это подавать? – справилась Бергтора.

– Вечером, только не мне, а пёсикам, – объяснил Горм, незамеченным проникший в кухню скиллеборгского замка. – Хотя и я бы не отказался.

– Из этого барана с достатком выйдет, – решила повариха. – Хватит пёсикам, тебе, хозяин, и домовым карлам на ужин. Эй, Ингун, ставь пшено вариться!

– Погоди, еще что-нибудь пожрать есть? – вдруг вспомнил ярл. – Килейское, или, еще лучше, этлавагрское, а то я не уверен, что Тира Осфосдоттир станет есть на ужин то же, что и собаки.

– Сыр есть, рыба сушеная, сушеный виноград, чернослив, груши, – Бергтора задумалась. – Или сделать слоеные пирожки с орехами и медом, подсластить бедняжке неволю?

На последнее, Горм кивнул, секачом отхватил ломоть ржаного хлеба от краюхи, лежавшей на столе, положил на него кусок кем-то уже нарезанной медвежьей буженины, привезенной с материка (на Килее медведей отроду не было), и, жуя, пошел наверх в покои, где его ждали Кнур и Щеня, надо надеяться, уже перекусившие – зряшная затея держать совет натощак. Самого ярла по пути с корабля задержал Хаддинг дроттар, настаивавший на срочной необходимости обновить развешанных еще Биргиром на зубцах стены покойников, за утратой последними товарного вида и богоугодности. Горму удалось перенаправить пыл молодого служителя Одина в менее разорительном направлении, поделившись с Хаддингом соображением, что на новой проездной башне очень к месту оказался бы отлитый из бронзы и установленный над воротами во славу Высокого, например, восьминогий конь Слейпнир. Дроттар отправился в нижний город искать Вегарда Костыля, а ярл в сопровождении Родульфа пошел в замок, заранее удрученный следующим делом, которое нужно было разрешить. Скальд-сквернословец, поднимавшийся по ступеням чуть позади, смачно чавкал – он последовал примеру своего предводителя в отношении буженины, но положил медвежатину на кусок сыра вместо хлеба, для полноты ощущений макнув угощение в сметану.

Щеня мерял двухцветные камни пола шагами. Его щеки и уши были красны, свидетельствуя об охватившем знахаря волнении. Помимо жреца и кузнеца, в покое присутствовали, неожиданно для Горма, винландские шаманы, Ингимунд, и сидевшая в кресле Тира с правой рукой в лубке из глины, полос вязовой коры, и холста. Ярл уставился на пленницу. Встретив его взгляд, анасса сказала на не вполне уверенном танском:

– Ваш закон дает воину право…

– Воину? – усомнился Кнур.

– Пепяка… – прожевав, Родульф учтиво размазал тыльной стороной руки сметану, стекавшую по бороде, и поклонился Тире. – Десятка три наших Тира дротнинг своей рукой уложила, если не больше.

– Дева-щитоносица. В правах равна воину, – подтвердил Ингимунд.

– Переведи, – обратилась анасса к скальду и перешла на этлавагрский, одновременно певучий и шипящий.

В ее устах, он звучал очень красиво. Горм поймал себя на том, что в переливах речи девы он разбирает некоторые слова, похожие на язык Вёрдрагнефы.

– Воин имеет право знать, какой пытке его обрекают, – дрогнув голосом, сказал Родульф.

– Воин. Имеет право, – подтвердил лолландец.

– Помните, что я сказал? – Щеня, у которого только что пар из ушей не шел от возмущения, указал в направлении ворот замка. – «Лучше голову сложить, чем страху навьему служить?» Вот уже докуда дослужились – отроковиц пытаем!