Город чудес

Онофре Боувила неслышными шагами прошел в дом: он не хотел будить жену и дочерей; перспектива выслушивать на прощанье концерт из слез и стенаний была бы слишком тяжелым испытанием для его нервов. «А то, чего доброго, им придет в голову увязаться за мной», – думал он, пока ощупью искал шнур. Потом дернул за него, и появился мажордом в ночной рубашке и колпаке.

– Не одевайся, – приказал ему Онофре. – Зажги камин в кабинете.

Мажордом почесал в затылке:

– Камин, сеньор? В начале-то сентября!

Пока он клал в камин смолистые дрова, а потом долго чиркал спичкой, чтобы их поджечь, Онофре снял пиджак, подвернул рукава рубашки, вынул из ящика револьвер и проверил, заряжен ли он. Потом положил револьвер на стол и выпроводил мажордома из кабинета со словами:

– Приготовь мне кофе, но постарайся никого не разбудить: я не хочу, чтобы мне мешали. Подожди! – крикнул он ему вдогонку. – Через несколько минут здесь будут дон Эфрен Кастелс и дон Умберт Фига-и-Морера. Проведи их прямо ко мне в кабинет.

Оставшись один, он стал методично, один за другим, открывать ящики и шкафы с архивами. Вытаскивая листы бумаги, он просматривал их и в зависимости от содержания бросал некоторые в огонь, мешая золу каминными щипцами. В одной из комнат стенные часы пробили двенадцать. Вошел мажордом и доложил о прибытии Эфрена Кастелса и дона Умберта Фиги-и-Мореры.

– Пусть войдут, – распорядился Онофре.

Тесть заливался горючими слезами. На нем было темное пальто, из-под которого торчала полосатая пижама. После смерти жены он впал в старческий маразм и почти не реагировал на происходившие вокруг события. Как ни старался Эфрен Кастелс объяснить ему суть случившегося, у него это не укладывалось в голове; он понял только одно – зять бежит из страны – и горько плакал над судьбой дочери и внучек.

– Онофре, Онофре! Неужели все то, что рассказывает мне это животное, правда? Неужели правительство Гарсиа Прието [123] уже не существует, а тебя могут пристрелить, и поэтому ты бежишь во Францию? – спрашивал он, размазывая слезы. – Господи Боже мой! Святители небесные! Что станет с моей бедной дочерью и моими внученьками? Ведь сколько я твердил жене, да почиет она в мире: нехорошо отдавать девочку за тебя. Лучше бы она вышла замуж за того горбатенького; ты помнишь его, Онофре? Мальчик был так хорошо воспитан и такой застенчивый – он еще жил в Париже. Как его звали, не помнишь?

123

Прието, Гарсиа – испанский политик. В 1923 г. занимал пост председателя правительства.

Онофре, насколько это было в его силах, успокаивал тестя:

– Ничего страшного не происходит, – объяснял он, – все очень просто. Командующий военным округом Каталонии выехал в Мадрид несколько часов назад. Каталонские и арагонские гарнизоны его поддерживают: теперь посмотрим, что будет в Мадриде. Если против него выступит оппозиция, то начнется гражданская война, но я думаю, дело уже сделано: ни Генеральный штаб, ни король против него не пойдут. Наша элита – краса и гордость нации – выступает на его стороне, – заметил он без тени иронии в голосе. – Я с ними заодно, и они, должно быть, об этом знают, – грустно прибавил он, – но не слишком мне доверяют. На самом деле они боятся меня больше, чем рабочих; я для них неиссякаемый источник ненависти. – Он задумчиво раскурил сигару и заговорил опять: – Я должен был предвидеть ситуацию. 30 октября 1922 года состоялся знаменитый вход чернорубашечников в Рим. Сейчас, год спустя, 13 сентября 1923 года, дон Мигель Примо де Ривера-и-Орбанеха намерен последовать примеру Муссолини. Для этого у него нет тех миллионов сторонников, какими располагает Муссолини, поэтому он прибегнул к помощи армии. Таково основное отличие этих двух событий, – сказал Онофре. – Примо – человек неплохой, однако глуповат и, как все ограниченные люди, подозрителен и труслив. Он не остановится ни перед чем. И пока он у власти, мне надо надежно укрыться, – закончил он. – Дон Умберт, садитесь вот сюда, за стол, возьмите ручку и бумагу и составьте контракт о передаче прав: я хочу перевести все мое имущество и дела на Эфрена Кастелса, здесь присутствующего.

– Какие глупости ты говоришь! – воскликнул дон Умберт Фига-и-Морера.

В этот момент раздался осторожный стук в дверь; мажордомом внес кофейный сервиз и кофе для Онофре, но по своей инициативе осмелился добавить еще две чашки для дона Эфрена и дона Умберта.

– На случай, если им тоже захочется выпить кофе. Похоже, ночь будет долгой, – пробурчал он.

До него уже дошли некоторые слухи. Напряжение вязким туманом расползалось по улицам; в воздухе летали почтовые голуби, главари подрывных движений забились, точно крысы, в канализационные стоки и бегали по ним в поисках союзников; монархисты, социалисты и каталонские националисты сталкивались на пересечении зловонных туннелей и тыкали друг другу в лицо факелами: в их призрачном свете они находили знакомых, обменивались краткими приветствиями и продолжали свой бег.

– Это единственный способ избежать наложения ареста на имущество, – сказал Онофре Боувила.

– То, о чем ты меня просишь, неосуществимо. Как мы будем оценивать твое имущество? – запротестовал дон Умберт Фига-и-Морера.

– Укажи в контракте любую стоимость, символически. Какая разница? – ответил Онофре. – Важно, чтобы все попало в надежные руки.

После произведенных подсчетов и недолгого обсуждения с согласия обеих сторон в контракте указали некую сумму в фунтах стерлингов, и великан из Калельи обязался перевести ее в тот же день на один из счетов Онофре Боувилы в швейцарском банке. Потом дон Умберт Фига-и-Морера долго придавал документу юридическую форму. Несколько раз он прерывал работу и плаксивым голосом сообщал свои ощущения: ему почему-то казалось, будто он присутствует при акте расчленения Оттоманской империи. Событие это случилось совсем недавно и вызвало у него тяжелое чувство, поскольку он всегда испытывал к ней глубокую симпатию, которую было трудно объяснить, поскольку дон Умберт даже не знал, где находилась эта самая Оттоманская империя, однако ее название ассоциировалось у него с роскошью и великолепием, признался он. Онофре потребовал продолжить работу и не растекаться мыслями по древу, другими словами – прекратить болтовню.

– Скоро рассветет, – сказал он. – К этому времени я должен быть далеко отсюда. А вы позаботьтесь о том, чтобы доставить контракт нотариусу и обеспечить его вступление в силу, – сказал он тестю. – Вам обоим я поручаю спасение моей семьи и дальнейшее о ней попечение, – добавил он равнодушным тоном, что не помешало дону Умберту снова разразиться слезами.

Наконец стороны подписали все документы о передаче собственности; дон Умберт и мажордом в качестве свидетелей тоже поставили свои подписи. Когда дело было завершено, Эфрен Кастелс отвез Онофре в Сабадель. Дона Умберта оставили дома: когда проснется его дочь, он должен объяснить ей поспешный отъезд Онофре и попробовать рассеять страхи, которые могут возникнуть в связи с военным переворотом. Автомобиль бежал по пустынным улицам; небо светлело, но фонари продолжали гореть, потому что фонарщики не осмелились показываться на улицах города со своим ежедневным обходом. По дороге им встретился паренек с кипой газет; ему приказали, как и прежде, разносить прессу, чтобы люди вовремя узнали о событиях, произошедших в Мадриде несколько часов назад. А там военные восторженно приветствовали Примо де Риверу, правительство подало королю прошение об отставке, и тот поручил Ривере формирование нового кабинета. На первой полосе был опубликован список вошедших в новое правительство генералов и помещалось сообщение о временном приостановлении конституционных гарантий. Остальные полосы газеты были подвергнуты жесточайшей цензуре.

На аэродроме им пришлось подождать пилота. Когда он появился, его лицо выражало крайнюю растерянность: по дороге из гостиницы, где он переночевал, до аэродрома его восемь раз останавливал патруль, пока в конце концов жандармы не сопроводили его до самого трапа самолета. Parbleu, on aime pas les belges ici! [124] – воскликнул он в сердцах, увидев Онофре Боувилу. Тот поведал ему о своем желании вернуться в Париж, чем сильно обрадовал пилота, уже было смирившегося с долгим путешествием в одиночестве. Друзья крепко обнялись на прощание, и Онофре Боувила вскарабкался на борт биплана, который тут же взмыл вверх. Они провели в полете полчаса, как вдруг Онофре попросил пилота взять немного влево. Пилот ответил, что по этому курсу они не попадут в Париж.

124

Здесь, черт побери, не любят бельгийцев (фр.).

– Я знаю, – ответил Онофре, – но мы летим вовсе не в Париж; выполняйте приказания, и я заплачу вам двойную цену.

Довод быстро убедил пилота, и аэроплан стал делать круги над горами и покрытой туманом долиной. Пока они спускались, Онофре Боувила давал пилоту наставления:

– Осторожней на этом склоне, тут растут высокие дубы; лучше поворачивайте в сторону реки и летите прямо над ней; посмотрим, может, найдем там удобную для посадки площадку… – говорил он.

Потом в разрыве тумана они увидели прямо под собой молотильный ток и приземлились, вспугнув стаю черных птиц, клевавших только что обмолоченное зерно, ссыпанное горками рядом с током. Птицы взмыли вверх, и их было столько, что они на мгновение закрыли собой солнце. Онофре вручил пилоту чек, который можно было учесть в любом французском банке, выскочил из самолета и уже с земли объяснил пилоту, в какую сторону надо лететь. Не заглушая мотор, пилот развернул аппарат на сто восемьдесят градусов, тот пробежал вперед несколько метров и взлетел, оставляя за собой клубы пыли и соломы. Часом позже Онофре Боувила подходил к дверям отчего дома; теперь там проживал какой-то крестьянин с женой и восемью детьми. Они объяснили, как найти сеньора алькальда, жившего в новом доме около церкви. Онофре показалось, что он где-то уже видел крестьянина и его жену, но они его не узнали.

3

На стук вышла женщина лет тридцати с грубоватым, но умным лицом, не лишенным приятности. По всей видимости, Онофре застал ее за уборкой. В левой руке она сжимала метелку, и, чтобы уберечь волосы от пыли, на голове у нее был повязан платок. Наверное, брат женился, не поставив его в известность, подумал он. Женщина смотрела на него с откровенным любопытством, ничуть не смущаясь его приходом. «Она явно ничего обо мне не знает», – опять подумал он, а вслух сказал:

– Я Онофре Боувила.