Город Последний

Чтобы отвлечься, я ставлю кофе и начинаю писать про пустырь.

Овеваемый ветрами,Что колышут стебли листьев,Что несут нам запах моря,Запах солнца, соли, ветра,Зарастающий бурьяном,Лопухом и зверобоем,И кустарником незваным,И лихим чертополохом,Вот – пустырь между домами!Под косматым ясным солнцем,Под дождём и быстрым ветром,Загорелыми ногамиВечером там свищут пули,Стрелы меткие индейцев,Раздаётся крик победныйСреди воплей чаек в небе.Там колдуют твои дети,Там сплетают из крапивыОбереги и браслетыИ дары приносят духам,Что живут среди крапивы,Среди зарослей бурьяна.А один – под старой шиной,А один – во тьме оврага.Слушай же о ветре песню,Об осеннем славном солнце,О полях сражений быстрых —Пустыре между домами!

Закончив это неожиданное подражание «Песне о Гайавате», я со вкусом позавтракал, выкурил папиросу и отправился в киоск за утренней газетой. Остаток дня я провёл дома, листая книги из крохотной библиотеки, поглощая в неимоверных количествах кофе с молоком и переправляя стих. К вечеру, когда я совсем его испортил, отправился прогуляться на пустырь.

Было прохладно, на серо-голубом небе поблёскивали первые звёзды. Стая детей стояла кругом в центре пустыря, то ли держа совет, то ли что-то разглядывая. Я прислонился к трансформаторной будке, закрыв спиной сообщение о тех, кто живёт, и закурил. Тёмный круг детей в центре пустого поля, заросшего сорняками, выглядел загадочно. Они казались эльфами или колдунами.

Когда дети наконец заметили меня, дело приняло странный оборот. Ко мне направились две крохотные фигурки, а остальные развернулись полукругом, наблюдая. Я почувствовал себя неудобно, но уходить было глупо. Может, они просто хотят стрельнуть сигарету? Но странно, что все молчат.

Дети – когда они оказались ближе, я увидел, что это мальчик и девочка, близнецы с бледной кожей и тёмными волосами – развернулись, не дойдя до меня пяти шагов, и бегом бросились прочь, за угол дома. Остальные медленно попятились подальше от меня, в сумерки и заросли кустов.

Я затушил сигарету и пошёл домой. Всё это было странно и тревожно.

За углом меня встретил здоровенный толстяк в подозрительно сверкающем фартуке и с пиратской бородой. В тени этого гиганта, так что я их не сразу и заметил, скрывались близнецы.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросил он меня.

Это было уж чересчур.

– Гуляю, – коротко ответил я и попытался пройти мимо, но не тут-то было.

Здоровяк ухватил меня за борт пиджака и развернул к себе.

– Стойте на месте, не то позову полицию, – учитывая это странное задержание, он явно старался говорить вежливо и, кажется, не имел ко мне личной ненависти. Это успокаивало – вблизи он казался ещё больше и, не задирая головы, я упирался взглядом ему в грудь.

– Отпустите, – как мог, твёрдо сказал я. – И объясните всё по порядку. Не то я сам позову полицию.

– Он на нас смотрел, – пискнул из подножья здоровяка один из близнецов. Вот поганцы!

Однако мужчина всё-таки отпустил мой несчастный пиджак и чуть отодвинулся. То, что я не попытался броситься прочь, явно его успокоило.

– Что вы делали на пустыре один вечером? – миролюбиво спросил он.

Я пожал плечами и честно ответил:

– Гулял. Один мой знакомый попросил меня написать стихотворение об этом пустыре. Оно не очень получалось, и я решил прогуляться.

Он кивнул – не увидел в моей истории ничего необычного.

– Вы приехали погулять из другого района? Я вас не знаю.

Я начал раздражаться. В конце концов, какого черта!

– Я приехал недавно. Мне поручили написать об этом Городе пару туристических обзоров, – я смерил его тщательно выверенным холодным взглядом. – Рад, что мы с вами встретились. Это добавит пару живых деталей.

Он в свою очередь пожал могучими плечами.

– Мне до туристов дела нет. Сколько их было, столько и будет, что ни пиши, – он вздохнул. – Извините. У нас дети пропадают, вот мы и беспокоимся. А тут новый человек, да на пустыре – сюда взрослые вообще не ходят. Не положено.

Слово «Взрослые» очень странно звучало в его исполнении. Оно удивило меня даже больше, чем сам запрет. Этим словом он будто показал мне кусочек своего детства – такого же таинственного и прекрасного, многие истории которого прошли на этом самом пустыре, запретном для чужаков и взрослых.

– Я запомню, – искренне улыбнулся я.

Он кивнул и протянул мне руку.

– Я Клаас.

– Артём.

Отпустив мою руку, Клаас сказал:

– Вы уж простите малышню. Давайте, бегом отсюда.

Но близнецы, оказывается, уже успели когда-то исчезнуть.

– Осторожные ребятки, – заметил я.

– А то, – он ухмыльнулся, сверкнув в сумерках белоснежными зубами. – Ну что, Артём. Давайте я вас угощу парой кружек пива, а?

Я кивнул.

– С удовольствием.

С тихого бульвара мы свернули на неожиданно оживлённый проспект. Таким я Города ещё не видел: в сумерках сиял свет фар и фонарей, мимо проходило множество людей (мужчины были одеты более-менее привычно, зато женщины светились яркими красками: бирюзовым, пепельно-розовым, жёлтым, зелёным). Плеск волн был еле слышен из-за оживлённого гула голосов.

Я думал, Клаас отведёт меня в какую-нибудь местную пивную, где собираются жители окрестных домов. Но, распахнув дубовые двери, он ввёл меня в тихий и просторный ресторан, сверкающий белыми скатертями и хрусталём. Посетителей было немного, несколько пар – мужчины, как я успел заметить, во фраках, а женщины в прекрасных платьях. Фартук Клааса и мой потрёпанный пиджак выглядели даже не неуместно. Мы смотрелись как персонажи агитационного плаката «Нищие пролетарии и жирующие за их счёт высшие классы».

Но Клаас уверенно провёл меня к столику в уютной нише. Мы уселись, и я, тяжко вздохнув в глубине души, взял меню. Опасения мои были не напрасны.

– Я здесь работаю, – Клаас понял мои сомнения. – Нам подадут из кухни, платить не нужно.

Я кивнул.

– Тогда закажите на свой вкус, Клаас.

Подошедший официант – высокий, тонкий и чёрно-белый – весело улыбался.

– Привет, Клаас.

– Привет, Жак. Как жизнь?

Жак – веснушчатый, курносый, улыбающийся и, несмотря на это, кажущийся очень серьёзным и опытным человеком – пожал плечами.

– Неплохо.

– Принеси нам с другом два мартовских, пожалуйста. И Фрюлингсброт.

Жак кивнул и удалился.

– Что такое Фрюлингсброт?

Клаас довольно улыбнулся.

– Весенний хлеб, если дословно переводить. Хотя это и не хлеб вовсе… В общем, попробуете. Его только у нас в Городе делают.

– Что ж, будет материал для обзоров.

Клаас, кажется, немного помрачнел при этих словах.

– Да, я как раз спросить хотел… Вы это сами придумали сюда приехать?

– Нет. А что такое?