Городок Окуров
Шрифт:
Когда же он услышал, что Тиунова ставят рядом с Кожемякиным, его уколола в сердце зависть, и он горько подумал:
"Присосался, кривой чёрт!"
И тотчас же сообразил:
"Кабы он, дьявол, не покинул меня тогда, на мосту, - ничего бы и не было со мной!"
Народа в тупике прибавлялось, разговор становился всё более тревожным, всё менее ясным для Бурмистрова.
Кто-то говорил густым и торжественным голосом, точно житие читая:
– Ходит по городу старушка нищая Зиновея и неизвестная никому женщина с ней, - женщина-то, слышь, явилась из губернии, -
– Слободские идут!
– У собора сотен пять народу!
– Слободские - это беда!
– Один Вавила Бурмистров, боец-то их, на десять человек наскандалить может...
Вавила невольно пугливо откинулся от забора, но - ему было приятно слышать мнение горожан о нём. И на секунду в нём явилось острое желание прыгнуть через забор, прямо в середину кучи этих людей, - эх, посыпались бы они кто куда!
Он улыбнулся, закрыл глаза, его мускулы сами собою напрягались.
За забором горожане гудели, как пчелиный рой:
– В том соображении, что господь бог, святая наша церква и православное духовенство едины есть народу защитники-ходатели, то решили эти учёные, чтобы, значит, церкви позакрыть...
– Кожемякин вчера успокаивал, что ничего-де худого не будет...
– А свобода эта, всем данная, - ничего?
– Начнётся от них, свободных, городу разорение!
– Все дела остановились - какие могут быть убытки, а? Да будь-ка я на месте головы, да я бы, - ах, господи! гонцов бы везде послал...
– Что же, братцы, делать?
"Боятся, черти!" - соображал Вавила, оскалив зубы. Тревога обывателей была приятна ему, она словно грела его изнутри, насыщая сердце бодростью. Он внимательно рассматривал озабоченные лица и ясно видел, что все эти солидные люди - беспомощны, как стадо овец, потерявшее козла-вожатого.
И вдруг в нём вспыхнул знакомый пьяный огонь - взорвало его, метнуло через забор; точно пылающая головня, упал он в толпу, легко поджигая сухие сердца.
– Православный народ!
– кричал он, воздевая руки кверху и волчком вертясь среди напуганных людей.
– Вот он я, Бурмистров, - бейте! Милые эх! Понял я - желаю открыться, дайте душу распахнуть!
От него шарахнулись во все стороны, кто-то с испуга больно ударил его по боку палкой, кто-то завыл. Вавила кинулся на колени, вытянул вперёд руки и бесстрашно взывал:
– Бей, ребята, бей! Теперь свобода! Вы - меня, а вас - они, эти, которые...
Он не знал - которые именно, и остановился, захлебнувшись словами.
– Стой!
– крикнул Кулугуров, взмахивая рукой.
– Не тронь его, погоди!
– Я ли, братцы, свободе не любовник был?
Обыватели осторожно смыкались вокруг него, а Бурмистров, сверкая глазами, ощущал близость победы и всё более воодушевлялся.
– Что она мне - свобода? Убил я и свободен? Украл и свободен?
– Верно!
– крикнул Кулугуров, топая ногами.
– Слушай, народ!
Кто-то злобно и веско сказал:
– Да-а, слушай, он сам, чу, третьего дня, что ли, и впрямь человека убил!
– Да ведь он о том и говорит!
– орал старый бондарь.
– Видали?
– подпрыгивая, кричал
– Вот она - свобода! Разбойник, а и то понял! Во! Во-от она, русская совесть, ага-а!
Вавила немножко испугался и заиграл с жаром, с тоской и отчаянием.
– Верно - убил я! Убежал разве? Нету! Судите - вот я! Кого я убил?
Ему снова захлестнуло язык, сжало горло, он схватился руками за грудь и несколько страшных секунд молчал, не зная, что сказать.
Вокруг глухо бормотали:
– Кается!
– От души, видать!
– Простой народ - он завсегда бога помнит! А эти разные образованные они вон, слышь, и над богом издеваются...
– Ну всё-таки убийство ежели...
– Кого я убил?
– крикнул Вавила.
– Выученика Тиунова, кривого смутьяна...
Он сам удивился своим словам и снова на секунду замолчал, но тотчас понял выгоду неожиданной обмолвки, обрадовался и вспыхнул ещё ярче.
– За что я его? За поганые его стихи, ей-богу, братцы! За богохульство! Я знаю - это кривой его выучил, фальшивый монетчик! Не стерпело сердце обиды богу, ну, ударил я Симку, единожды всего, братцы! Такая рука, - я ничего не скрываю, - такая сила дана мне от господа! И тоже - где убил! У распутной девки! Там ли хорошему человеку место?
Мещане угрюмо смотрели на него, а Кулугуров убедительно говорил, покрывая крики Вавилы:
– Мы в этом не судьи, нас эти дела разбойные не касаются! А что он против свободы - это мы можем принять!
– Нет, кривой-то, а?
– злобно воскликнул кто-то.
– Везде!
– Смутьянишка, дьявол!
– Старушку бы эту Зиновею - и женщину с ней - тоже бы заставить, пусть расскажут про антихристовы затеи эти...
Чей-то тревожный голос крикнул:
– Глядите-тка, сколько их к собору прёт! Сомнут они нас, ей же богу! Братцы!
– И мы туда!
– загремел Кулугуров.
– Али мы не граждане в своём городе? И ежели все нас покинули без защиты, как быть? Биться? Вавил, айда с нами, скажи-ка им там всё это, насчёт свободы, ну-ка!
Он засучил рукава пиджака по локоть и сразу несколькими толчками сбил, соединил всех в плотную, тяжёлую кучу. Бурмистрова схватили сзади под руки и повели, внушая ему:
– Ты - прямо говори...
– Не бойсь, поддержим!
– Полиции нет...
– Мы тебе защиту дадим...
– Насчёт кривого-то хорошенько!..
Вавила точно на крыльях летел впереди всех, умилённый и восторженный; люди крепко обняли своими телами его тело, похлопывали его по плечам, щупали крепость рук, кто-то даже поцеловал его и слезливо шепнул в ухо:
– На пропятие идёшь, эхх!
– Пустите!
– говорил Вавила, встряхивая плечами. Малосильное мещанство осыпалось с него, точно лист с дерева, и похваливало:
– Ну, и здоров же!
И снова прилеплялось к возбуждённому, потному телу.
Бурмистров понял свою роль и, размахивая голыми руками, орал:
– Я их открою! Всех!
Он никогда ещё не чувствовал себя героем так полно и сильно. Оглядывал горящими глазами лица людей, уже влюблённых в него, поклонявшихся ему, и где-то в груди у него радостно сверкала жгучая мысль: