Городок Окуров
Шрифт:
– Это - комплимент! Как ты надумала? И разодета - ну-у-у!
– Соскучилась!
– бойко сказала женщина.
– Ну, иди сюда! Петровна, самовар, живо!
Взяв Лодку за руку, он вёл её, сгребая ногами половики и путаясь в них, а она облизывала губы, осматривалась и дышала как-то особенно ровно, глубоко.
– Садись! А я - лампу зажгу. Хорошо, что ты пришла, чёрт! Понимаешь больше недели сижу, как сыч в дупле; скучища зелёная, хоть вой! А, чёрт, палец ожёг!
Он никогда не говорил так много, и Лодка смотрела на него с удивлением. Всегда
– Что на улицах - тихо?
– Ночь ведь.
– Это ничего, ночь! Теперь... такие дни... короткие, что шум не убирается в них и остаётся на ночь. Вчера, около полуночи, вдруг - в окна стучат! Да! Сначала в одно, потом в другое. Я лежу и думаю - а вдруг влезут, чёрт их возьми!
Лампа у него гасла, когда он вставлял стекло в горелку, но это не раздражало его; всё тише он рассказывал:
– Выйдешь на улицу - везде какие-то нахальные рожи! Все кричат, смотрят октябрём, - да ведь теперь и есть октябрь!
Он зажёг лампу, вытер дрожащие и запачканные руки о полы пальто и пошёл куда-то в угол, с трудом двигая тяжёлые ноги, в ночном белье и больших войлочных туфлях.
– Эти маленькие городишки - точно мышеловки, ей-богу!
– тихо говорил он.
– Попадёт в такой город человек, и - капут ему! И - капут!
В комнате пахло водкой, табаком и прокислыми огурцами. Все вещи казались сдвинутыми с места, и даже белая изразцовая печь с лежанкой тоже любопытно высунулась на середину комнаты и осматривала её блестящим жёлтым глазом отдушника.
– Ты смотришь, где кровать?
– говорил Жуков, стоя в углу перед шкафом и звеня стеклом стаканов.
– Кровать рядом. Я сплю здесь, на диване. Кровать у меня хорошая, двуспальная...
– Вы что там делаете?
– спросила Лодка, подходя к нему.
– Нужно на стол собрать? Дайте сюда - что это?
– Это? Погоди - кажется, ром, а может быть, коньяк. Сейчас попробую. Старуха бьёт бутылки, переливает из двух в одну...
Вытащив пробку, он поднес бутылку ко рту - женщина отняла вино.
– После попробуете! Сначала соберём всё как следует, благородно, на стол, потом сядем, будто муж и жена. Будто я приехала, - жена приехала.
Приставив ко лбу ладонь, он смотрел на неё из-под козырька и неопределённо говорил:
– Как ты однако - что это ты?
– Ничего!
– ласково сказала Лодка.
– Просто, - у вас гостья, молодая женщина, а вы - прицеливаетесь, как бы сразу напиться...
Жуков засмеялся неожиданно громко.
– Женщина!
– кричал он сквозь смех.
– Да, чёрт, ты - женщина!
Собирая на стол чайную посуду и бутылки, она ощупывала глазами углы, мимоходом постучала пальцами по чернильнице из какого-то белого металла, стоявшей на конторке, незаметно взвесила на руке чайные ложки и неодобрительно покачала головой.
Жуков сидел на диване, следил за ней, жмуря глаза, поглаживая усы и чмокая толстыми губами.
– Нехорошо у вас!
–
– Нехорошо, - не то соглашаясь, не то спрашивая, повторил податной инспектор.
– Хлам везде, пыль, не прибрано - ай-ай!
– Это всё старуха!
– А ещё образованный вы!
– корила его Лодка.
– Разве образованный человек должен в таком беспорядке жить?
Жуков сморщил лоб и попросил:
– Бро-ось! Я, право, рад, что ты пришла! Всё-таки - не один. Собираюсь кота завести - нет нигде хорошего кота!
Она села рядом с ним и, когда он обнял её, сказала, хмуро разглядывая его лицо:
– Что это как вы стареете?
– Скучно, Глаша!
– Мешки-то какие сделались под глазами!
– Перестань ты! Это ничего, мешки. Я тут пил немножко, вот они и сделались. Да! Я вот всё думаю: как дёшев человек в России! И как не нужен никому, ей-богу!
Сокрушённо качая головой, Лодка перебила его речь:
– Ах, Евсей Лиодорович! Не могу я забыть, как вы тогда упали и как испугались! Ведь вы это помереть испугались?
Жуков дёрнулся всем телом, заглушённо крикнув:
– Ты что? Чего тебе?
– Мне? Ничего!
– удивилась она, ласково гладя его отёкшее лицо мягкой, тёплой ладонью.
– Зачем ты ноешь?
– проворчал он.
– Пришла - и сиди, - сиди, этого, как это? Как следует, одним словом. А то - ступай, откуда пришла!
– Господи! Чай, ведь мне жалко вас!
– не обижаясь, воскликнула женщина.
– Вижу я, что здоровье у вас всё хуже да хуже...
Он отрицательно замотал головой.
– Врёшь!
– Отчего - вру?
– Не знаю. Никого, ничего не жалко тебе, - врёшь!
Он говорил твёрдо, и Лодка, смутясь, прикрыла глаза. Но инспектор, посмотрев на неё, смягчился.
– Мне, брат, и без тебя скучно, - то есть если, конечно, ты - весёлая, так не скучно, а так...
И вдруг замолчал, помигал глазами и стал смеяться хлипким смехом:
– Разучился говорить, чёрт возьми!
Старуха внесла самовар и, посмотрев на гостью круглыми, чёрными, как у мыши, глазами, исчезла, сердито фыркая, толкая коленями мебель по дороге.
– Ну, давай чай пить!
– хрипел Жуков.
– Н-да-а! Играл на виолончели, разучился. Жена, бывало, очень любила слушать, - жена у меня хорошая была!
– Значит - не верите вы мне?
– спросила женщина, усаживаясь за стол.
Он налил в стаканы вино, молча усмехнулся дряблой усмешкой и сказал:
– Пей!
– Что же неверного в том, что я вас жалеть могу?
– настаивала Лодка. Вот, вижу, человек одинокий, больной, и смерть от вас не за горами - ведь так?
Податной инспектор шумно поставил пустой стакан на стол, схватился рукой за спинку стула, глаза его страшно выкатились, лицо посинело.
– Т-ты!
– крикнул он придушенным злостью голосом и брызгая слюной. Ты - зачем?
Она не испугалась. Пила вино маленькими глотками, облизывала губы и, покачиваясь, смотрела в лицо Жукову ласково и нагло.