Горячее сердце (рассказы)

Страшный, животный крик наполнил дом.

Зуд, подобный электрическому току, пронизал руку Прохора от кончиков пальцев до плеча. Ему показалось, будто немец размозжил палец ему самому. Ощущение боли было так реально, что он скрипнул зубами. Его взгляд встретился с глазами "человека в очках", устремленными куда-то в сторону. Мгновенно проследив направление, Прохор увидел: полковник доставал из сумки пачку размеченных карт. По жадному вниманию партизана Прохор понял: эти карты и есть цель налета. Но прежде чем он успел вернуться взглядом к своему предводителю, новый вопль наполнил дом. Прохор забыл все: наказы "человека в очках", задание, осторожность. Доводы разума перестали существовать. Огромное тело Прохора метнулось в неудержимом прыжке. Все смешалось. Горница наполнилась криками, заглушенным сопением, шумами жестокой драки. Удар по лампе погрузил дом в темноту.

Несколькими часами позже в землянке, укрытой непроходимой чащей леса, Прохор ревниво следил за ловкими движениями сестры - партизанки, перевязывавшей разбитые пальцы пианиста. Прохор принес его сюда на своих плечах и теперь относился к нему, как к ценному трофею.

Когда перевязка была закончена, в землянку вошел "человек в очках". Он сказал Прохору:

– Твое счастье - бумаги те самые.

– А то бы?
– спросил Прохор.

– Не взыщи...
– серьезно сказал партизан,- мы бы тебя расстреляли за нарушение приказа.

– Крепко у вас, - усмехнулся Прохор и нервно передернул плечами.

– На добровольных началах,- сказал партизан.
– А теперь слушай,- и он по-новому, ласково улыбнулся близорукими глазами.
– Тут неподалеку спрятан самолет. Берегли мы его, как зеницу ока, хотя летать у нас на нем и некому. Нынче же ночью осмотри его, чтобы к рассвету...
– партизан выразительно махнул рукой и свистнул.
– Отвезешь эти документы.

– Дело!
– радостно воскликнул Прохор.
– Это настоящее дело!
– Тут он поглядел на лежащего на куче сосновых веток пианиста и сказал: - Заберу его с собой.

– Да, здесь ему трудновато будет, - ласково сказал партизан и спросил у музыканта: - А кто же все-таки наворотил то, в чем немчура тебя заподозрила?
– И тут же пояснил Прохору: - Видишь ли, кто-то немецкий мост так незаметно и серьезно повредил, что у фрицев несколько танков под лед ухнули. Вот они и стали искать виновника. Занятно, кто бы это?

Пианист поглядел куда-то поверх головы собеседника. Прохору вспомнился такой же взгляд его, устремленный над роялем, за бархатный занавес кулисы. Но теперь вместо черного бархата перед музыкантом была распахнутая дверь землянки, а за нею запушенный снегом дремучий лес. Пианист перевел взгляд на партизан и, смущенно улыбнувшись, сказал:

– Я.

* * *

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

I

Мы познакомились с ним в 1916 году. Уэллбридж приехал тогда в Россию в качестве сдатчика английских самолетов. Это был молодой, жизнерадостный парень, смотревший на происходящее с точки зрения спортсмена, попавшего на интересную охоту в Африку. Мы с ним сошлись. Быть может, пойми он хоть что-нибудь в том, что происходило у нас через год, нам не пришлось бы с ним расстаться почти врагами.

Нынче, пробираясь вместе с Прохором из Архангельска на Волгу, я снова встретил Уэллбриджа. Так же, как у меня, серебрились теперь его виски; так же, как у меня, за его плечами остались двадцать пять лет жизни, опыта, дум. Мне показалось, что он начинает разбираться в происходящем, добился понимания того, что совершается у нас в стране. Так мне казалось, но мои иллюзии исчезли довольно быстро. Однажды, сидя на диване пароходной каюты, Уэллбридж глубокомысленно сказал:

– Не кажется ли вам, мой друг, что за четверть века, что мы не виделись, колесо истории совершило полный оборот и начало его сначала? Смотрите: я снова здесь, я снова сдаю вам самолеты; мы снова боремся против немцев рука об руку с русскими. Вы скажете мне, что русские стали не те и что мы тоже немножко изменились, а?

Я молчал. Уэллбридж прищурившись смотрел на пробегавшие берега Волги, на бесконечную череду деревень и сел, глядящихся с высоты лесистых обрывов в подернутые салом воды могучей реки. Когда умолкало шуршание шуги по обшивке парохода, было слышно, как шипит отсыревший табак в трубке Уэллбриджа. Он тщательно примял его пальцем.

Вдруг почерневшим от пепла пальцем он ткнул в окно на виднеющуюся деревеньку:

– Вот что вам, по-моему, осталось. Рабочие слишком нужны вашей промышленности, чтобы вы решились послать их всех в авиашколы. Скоро вам не из кого будет делать летчиков.

Я молчал. Уэллбридж был хороший малый, но я понял, что он по-прежнему не разбирается в жизни нашей страны.

Со звоном ударялись в борты парохода и торосились льдины. Шипел табак в трубке соседа...

Льдины преградили путь пароходу. Мы застряли в городе N. Глухой ночью взбирались мы в город по лестнице, в которой старожилы насчитывают девятьсот ступеней. Скользили, оступались. О носильщиках не могло быть и речи. Носильщики были на войне. Уэллбридж пыхтел под тяжестью своего желтого чемодана, но не ворчал. Только перешагнув девятисотую ступеньку, он сказал:

– Остается, чтобы тут не оказалось отеля. Не принять ванны, не выспаться. Только этого недостает.

Отеля не было, не было ванны. Мы стояли посреди тонущей во мраке обледенелой улицы.

Уэллбридж неожиданно рассмеялся. Ярко вспыхнул огонек его трубки.

– Как в старой сказке.

Мы зашагали по ледяной коре мостовой.

– Куда вы?
– крикнул Уэллбридж.

Никто ему не ответил. Он поднял чемодан и нагнал нас.

– Куда вы, чорт побери?

Прохор неприветливо ответил:

– За ванну не ручаюсь. Но мне кажется, что мы победим и без нее. Банька - это другое дело. Баньку мы в школе организуем. По-русски - с веником...

II

Мы сидели в кабинете начальника авиашколы. Школа была молодая; еще недавно она принадлежала Осоавиахиму и неспеша подготовляла местную молодежь к овладению воздушной стихией. Теперь в ней сотни учащихся. В нее стекаются молодые люди со всех концов округа. Ее здания расширены втрое, но их не хватает для обучаемых.

– ...школа не только готовит пилотов,- говорил начальник.
– Мы тут же формируем из готовых летчиков боевые части.

Уэллбридж искоса поглядел на меня. Во взгляде сквозило плохо скрываемое недоверие.

– А вы не боитесь, что резервы для пополнения рядов ваших курсантов скоро иссякнут?
– спросил англичанин.

– Вы серьезно говорите об исчерпании человеческих ресурсов?
– улыбнулся полковник.

– Нельзя безнаказанно оголять промышленность, - наставительно заметил Уэллбридж, - а русские крестьяне- это, согласитесь, не материал для подготовки летчиков. Вчера - колхоз, сегодня - аэроплан?!
– Он примял табак и хотел еще что-то сказать, но в кабинет вошел лейтенант с немного усталым лицом и белыми, словно выгоревшими на солнце волосами.

– Вы хотели познакомиться с нашими преподавателями, - сказал начальник школы Уэллбриджу.
– Прошу, вот товарищ Вотинцев. Сейчас придут другие.

– Преподаватель?
– Глядя на Вотинцева, Уэллбридж удивленно поднял брови: - Вы так молоды...

– Я воспитанник этой же школы,- несколько смущаясь, словно его молодость была провинностью, ответил Вотинцев.

– А ныне автор учебников по самолетам, - как бы невзначай отметил полковник.

– Вы...
– Уэллбридж замялся, но, преодолев неловкость, все же спросил:-Вы из интеллигентной семьи?