Государь

— Ты слишком юн, царевич, чтобы толковать духовные писания!

Смерив архиепископа Казанского долгим взглядом, Иван тихо заметил:

— В детстве я частенько одолевал авву Макария своими глупыми вопросами. О чудесах Божиих, о разных притчах из Ветхого завета, многом ином — и ни единого разу он мне не отказал в ответе. Став отроком, я повинился перед покойным митрополитом за то, что досаждал ему и неразумно отвлекал от разных важных дел: владыко же молвил мне в ответ, что долг священства как раз в том и состоит, чтобы всегда и везде нести в мир свет веры и учить любви к Господу. Он был истинным вероучителем, и смерть его большая потеря для всех истинно верующих… Ты же, Герман, просто один из управителей Церкви, и к тому же упертый дурак — умный бы просто молчал, помятуя о многих негораздах и неустроениях в казанской епархии.

— И вновь говорю: не тебе, царевич, в духовных делах указы… Кх-х-кх?..

Поперхнувшись рвущимися с губ словами, иерарх незаметно схватился за живот, в котором начало опасно бурчать, и против воли прикипел взглядом к наперсному кресту своего обидчика и хулителя — который тот напоказ поглаживал.

— Три дня тебе, чтобы представить список клеветавших на батюшку. Иначе сам начну дознание, и тогда уж, не взыщи… Пока еще владыко Казанский.

Тихо сидевший и рисовавший что-то в карманном блокноте младший царевич отвлекся от своего занятия и внимательно поглядел на опального архиепископа, чему-то улыбнувшись самыми кончиками губ. Затем повел носом: варево в двух медных кувшинчиках понемногу начало исходить вкусным ароматом хорошего кофе, отвлекая гостей царского Кабинета от очень важной беседы.

— Ваньша!

С первым же звуком своего имени разжав хватку воли на чужом Узоре, семнадцатилетний сын обернулся к отцу — который хоть и хмурил брови в показном недовольстве, но это не мешало ему наслаждаться перекошенным ликом Германа:

— Батюшка, дозволь помочь Домне с письмами?

— И то дело: ступай, сыне.

Упомянутая целительница как раз закончила разливать свежесваренный напиток по четырем фарфоровым кубкам, добавив в две посудинки свежие сливки и сахар. В третью она всыпала и размешала порцию душистой корицы, в последнюю же влив десяток капель янтарно-маслянистой жидкости, в которой любой урожденный гасконец опознал бы отменный арманьяк — и с легкой улыбкой протянула подошедшему Ивану первый и последний кубки, который тот и передал младшему брату и отцу. Что же до гостей Кабинета, то им такие излишества не полагались: впрочем, чернецы и не роптали, будучи в изрядно растрепанных чувствах — из-за того, что увидели и услышали с момента появления царских сыновей. Изумление и огорчение, сомнения и опаска: но более всего в их душах было праведного гнева и тревоги из-за откровенно наглых и не по чину дерзких речей среднего царевича. Ведь Великий государь даже и не думал одергивать сыновца, тем самым неявно подтверждая смутные подозрения сидевшего за столом священноначалия. Какие именно? С началом весны молодой Иоанн начал присутствовать на каждом важном заседании Боярской думы, где порой держал смысленые речи перед думными чинами; волей Великого государя его распоряжения принимались к исполнению во всех московских приказах — уравняв в этом царевича со старшим братом-наследником. Под руку Иоанна собирали отдельную тысячу безземельных служилых дворян; его поставили главным распорядителем во время приема посольства цесарцев — а затем Ивану уже самому доверили принимать малое посольство каких-то краснорожих иноверцев. Помимо прочего, он начал отъезжать в Александрову слободу по неким важным делам царской Семьи так же часто, как до него это делал государь Московский Димитрий Иоаннович… И еще одно «лыко в ту же строку»: молодой царевич уже два года как вошел в полные лета, а любящий отец по сию пору не назначил ему подходящий удел для наследственного кормления. Однако Иван не роптал, не выказывал даже и малейшего недовольства, и вообще выглядел полностью довольным жизнью!.. По отдельности все это смотрелось еще терпимо, но все вместе понемногу подводило церковных иерархов к поистине тревожной мысли о том, что Великий государь потихоньку готовит среднего сына к… Самостоятельному правлению, взамен ослепшего происками врагов первенца? Этот ошеломляющий вывод буквально распирал епископов и митрополита, так что после ухода семнадцатилетнего возмутителя их спокойствия за столом еще несколько минут царило молчание — священство чуточку растерянно переглядывалось, ведя таким образом молчаливый диалог. Что до самовластного правителя Русии, то он тревогами своих гостей откровенно пренебрегал: наслаждаясь вкусным кофе с арманьяком, царь с большим интересом наблюдал за тем, как из-под рук талантливого Федюни выходит маленький портрет-зарисовка Леонида, архиепископа Новгородского и Псковского. Получалось не только очень похоже, но и смешно — ибо юный художник весьма точно уловил метания церковного нейтрала, который отчаянно не желал хоть как-то портить отношения ни с другими иерархами, ни со светской властью.

— Гхм-гм…

Посмаковав на языке очередной мелкий глоточек превосходно согревающего и умеренно бодрящего напитка, Великий государь обратил внимание на архимандрита Афанасия — который под понукающим взором митрополита и его сторонников неохотно достал из глубин своей рясы книгу в обложке из зеленого сафьяна. Положив ее перед собой, настоятель Чудова монастыря осторожно покосился на Иоанна Васильевича, и нейтральным тоном пояснил:

— Вот, на прошлой седьмице подкинули в обитель…

Половина сидящих за столом церковников тут же уставилась на царя — коий упорно не желал проявлять хоть какую-то заинтересованность в разговоре со священноначалием. Пришлось архипастырю Филиппу добавить подробностей, смешав их с печальной укоризной:

— Книжица сия писана рукой твоей целительницы… Тайными письменами преотвратного вида.

Энергично закивав, епископ Сергий тут же добавил свое авторитетное заключение:

— Как есть богопротивная каббала!

Не смолчал и владыко Герман:

— Или вовсе чертокнижие!.. Кого держишь близ сердца своего, Великий государь? Уже и слухи дурные пошли о том, что больно много власти над тобой забрала эта Дивеева.

Огладив ухоженную бороду и изобразив на лице «как же вы меня утомили!», самовластный правитель отставил в сторону еще не опустевший кубок и лениво пошевелил пальцами — сподвигая архимадрита встать и с легким поклоном вручить ему сафьяновое доказательство грехопадения.

— Слухи, говоришь?

Сорокалетний царь был известен не только любовью к чтению разных книжных трудов, но и осторожностью — посему на его столе легко нашлась специальная костяная лопаточка, с помощью которой полагалось вскрывать и читать разные послания. Переворачивать страницы она тоже годилась: шелестя плотной дорогой бумагой, хозяин Московского Кремля меж делом допил свой кубок и все тем же обманчиво-рассеянным тоном уточнил у архиепископа Казанского:

— А их, часом, не те же людишки распускают, кои во мне любовь к астрологии углядели?

«Не заметив» быстрых переглядываний части своих гостей, Иоанн Васильевич ненадолго задержал взгляд на одной из схем в виде расчерченного на доли круга — разглядывая вполне понятные ему значки из Менделеевой таблицы первоэлементов. К слову, имя-отчество составителя этой таблицы было точь-в точь как у старшего сына, отчего любящий родитель и запомнил этого великого алхимика древности…

— Нет, Великий государь.

— Н-да? Будешь грамотку для Ваньши составлять, не сочти за труд — впиши и этих… Излишне языкатых.

— Как можно?! Тайна исповеди священна!!!

Подняв голову от заполненных красивым почерком Домны страниц, правитель Северо-Восточной Руси окинул казанского иерарха странно-насмешливым взглядом. Затем молча подвинул рукопись к младшенькому Федору — благо тот как раз закончил портрет архиепископа Леонида и с искренним огорчением разглядывал темную гущу на дне своей посудинки из тонкого костяного фарфора.

— Сыно, прочесть осилишь?

— Да, батюшка.

— Скажи тогда честным отцам, что это за книга, и о чем в ней писано.

— М-м?.. По виду это обычный рабочий дневник… Да вот и его порядковый номер в титлах выведен: одиннадцатый, прямо под знаком «только для глаз царской Семьи».

Скользнув глазами по оглавлению, написанному хозяйкой на одной из разновидностей санскрита, юный царевич высказался конкретнее:

— Содержит размышления и труды Домнушки в составлении новых лечебных отваров.

Задумчиво проведя иссохшей ладонью по окладистой и абсолютно седой бороде, епископ Савватий чуть наклонился вперед и полюбопытствовал:

— А ей это зачем, отроче? Для какой-такой надобности? Она ведь и без того… Справляется.

— Домна одна, владыко, а хворобых на Руси много: вот чтобы обычные лечцы и лекарки могли применять в своих трудах действенные снадобья, она и…

Раздраженно дернув головой, Рязанский епископ в полный голос заметил:

— Все болезни посылает нам Бог за грехи людские, и не дело роптать на промысел Божий! И наипаче — идти ему наперекор!!!

Размеренно проглядывая одну страницу за другой, царевич Федор негромко напомнил отцу:

— Авва Макарий говорил, что все болести настылает Лукавый на погибель рода людского… А еще, что знахари и травники помогают людям побороть хвори, и потому стоят на стороне Света.

Хоть и тихо он говорил, но нынешний архипастырь его услышал, почувствовав едва ли не изжогу от очередного напоминания о предшественнике. Кое-что расслышал и владыко Казанский, тут же недовольно поджав губы, и всем своим видом выказывая неодобрение и несогласие с речами покойного митрополита. Но вступать в полемику с младшим царевичем не стал, еще не отойдя толком от внезапного бунта кишок в собственной утробе. Вместо этого Герман довольно осторожно укорил Великого государя: