Грешники
Шрифт:
Он порывисто возвращается ко мне, обнимает мое лицо в ладонях и мягко, почти невесомо, целует мои мокрые от слез губы.
Я громко всхлипываю, обнимая его запястья.
Такие тонкие, но такие сильные.
— Я не вернусь в чертову больницу, Маш. Я повезу в Париж свою любимую женщину. Кажется, она очень этого хотела. — Он растирает потеки слез у меня щеках, и как-то трогательно, невинно и бережно оставляет на моем лбу отпечаток своего дыхания. — Прости, что не сделал этого раньше.
Глава 74
Мне так больно в эту минуту, как не было никогда.
Это
Пока Гарик обнимает меня, я не могу спокойно наслаждаться этим идеальным моментом, потому что она — моя Совесть, облаченная в образ девочки-убийцы — стоит там, у него за спиной, и смотрит на меня укоризненным взглядом.
«Скажи ему», — требует ее плотно закрытый рот.
Я крепко жмурюсь, чтобы избавиться от наваждения, но она все еще там.
— Гарик, послушай. — Приходится приложить усилия, чтобы отстраниться от него, и не поддаться искушению сбежать в как назло широко открытую дверь.
Тогда бы точно не пришлось ничего объяснять.
Как минимум, еще какое-то время.
— Маша, я все решил, — опережая меня, говорит муж. — Поверь, что у меня было достаточно времени, чтобы подумать над этим. Ты не скажешь ничего такого, что я бы не говорил сам себе. И не сможешь…
— Я беременна, — выпаливаю на одном дыхании, пока он не сказал что-то такое, то меня окончательно сломает.
Этих двух слов достаточно.
Ничего не нужно объяснять.
В последний раз мы занимались любовью… давно. И мы всегда предохранялись — Гарик следил за этим с особенной щепетильностью. Тогда мне казалось, что это просто дань нашим «деловым семейным отношениям», но теперь, кажется, у всего этого обнажается другая причина.
Но даже если бы случилась какая-то осечка и ребенок был от Гарика, на таком сроке это было бы видно невооруженным глазом.
— Прости… если сможешь.
Голос садится.
Вряд ли я теперь смогу произнести хоть слово.
Но моя Совесть в зловещем образе одобрительно кивает и уходит, волоча за собой печального плюшевого зайца.
Где-то здесь должно стать легче.
Я излила душу, я сказала правду, я поступила правильно.
И, самое главное — я дала Гарику свободу. Ему незачем устраивать поездки в Париж для женщины, которая упала ниже плинтуса.
Мысль о том, что теперь он включит голову и здоровый эгоизм, и перестанет нести обреченную чушь — та самая соломинка, за которую я хватаюсь, чтобы держаться на плаву в этом Море отчаяния.
Гарик медленно опускает руки.
Нужно поблагодарить бога, то у меня такой терпеливый и воспитанный муж. Другой на его месте уже приложил бы меня по уху.
Хотя, о чем это я? Гарик — он за гранью всех этих бытовых стимулов и реакций.
— И… давно ты узнала? — спокойно спрашивает он. И тут же останавливает: — Нет, не говори, я понял. Сегодня? У тебя было очень потерянное лицо.
Киваю, не проронив ни звука.
В «Русалочке» Андерсена, когда Русалочка получила ноги вместо хвоста, она должна была платить за это страшной болью каждый раз, когда ее ступни касались земли.
В моей
«сказке» я чувствую себя такой же Русалочкой, только обреченной испытывать муки за каждое произнесенное слово.— Ты сказала ему? — второй вопрос Гарика.
Я морщусь от отвращения от одной мысли о том, чтобы позволить Призраку вторгнуться и в эту часть моей жизни.
— Но, наверное, стоит? — предполагает муж.
— Нет, — упрямо мотаю головой.
Боже, это так адски глупо — обсуждать с ним мою ошибку!
После стольких месяцев, когда Гарик ограждал меня от главной боли его жизни, я за пять минут вылила на него ушат помоев своей.
— И ты уже решила, что будешь делать с ребенком?
— Гарик, не надо! — я обхватываю себя руками, чтобы не рассыпаться на молекулы. — Я поступила омерзительно и мне нет оправдания. Я не ищу твоего прощения, потому что ты должен меня ненавидеть.
— Должен? — Он выглядит искренне удивленным. — Маш, ты сильно повзрослела за эти года, стала сильной и решительной, но тебе все-таки стоит поработать над дурной привычкой расписываться за других. Понимаю, что после того, как я стал бракованным негодным мужем, ты считаешь, что я должен вести себя как полный придурок, но ты ошибаешься.
— Никогда не считала тебя придурком. А еще раз скажешь про бракованного мужа — запущу тебе в голову чем-нибудь тяжелым.
— Спасибо, что предупредила, — улыбается он, — а то я как раз не знал, кому завещать свои мозги.
Завещать…
Мы смотрим друг на друга.
Может быть, у него никакой не рак? Врачи так часто ошибаются.
— Так ты решила? — Гарик выводит меня из ступора, повторяя вопрос. На этот раз — с требовательными интонациями в голосе.
— Я бы в любом случае оставила ребенка, — наконец, вслух решаюсь произнести я.
Именно сейчас и именно в эту минуту четко и ясно отдаю себе отчет в том, что внутри меня — мой ребенок. Прежде всего — часть меня самой, моя кровь, моя ДНК, мои маленькая жизнь. Призрак не часть ее. Он просто искра, которая поджигает фейерверк, но не имеет к нему никакого отношения.
— Тогда у этого ребенка будет моя фамилия, — спокойно, очень уверенно и взвешенно заявляет Гарик.
Я узнаю этот тон: сказал — как отрезал.
Бесполезно переубеждать, бессмысленно долбить аргументами — он решил. В его гениальном мозгу за минуту пронеслись все «за» и «против», все плюсы и минусы.
Гарик никогда не принимал спонтанных решений.
Особенно ясно это становится именно сейчас, когда я знаю истинную причину его женитьбы на мне.
— Этот ребенок — не твой, — озвучиваю на всякий случай, и чувствую соленый вкус крови где-то на дне горла. — Прекрати быть таким… благородным.
— Чихать я хотел на благородство, — довольно резко отмахивается он. — Ты унаследуешь все, Маша. Абсолютно все. И если ты думаешь, что моя мать не попытается обобрать тебя до нитки — тебе пора еще раз пересмотреть свое к ней отношение. Если у тебя будет мой ребенок — ты будешь в выгодной защищенной позиции, потому что часть этих денег я смогу переписать на него. Даже моей расчетливой матери придется хорошенько подумать, прежде чем пытаться обокрасть собственного внука. Скорее всего, она в любом случае попытается, но любой суд будет на твоей стороне.