Грешники
Шрифт:
И все равно мне постоянно хотелось уехать. Как можно быстрее и как можно дальше. Никакой внятной профессии я так и не приобрел. Я все еще числился студентом, но на занятия давно не ходил. Чем я стану заниматься дальше, было совершенно непонятно.
Предыдущий Новый год я встречал в Вильнюсе. Я возвращался откуда-то из Европы, заскочил в Литву, прожил там несколько дней и вдруг почувствовал, что могу обо всем этом рассказать. О новогоднем Вильнюсе, о нашей компании, о том, как прошел этот праздник, о смеющихся литовских девушках — обо всем, что меня окружает. Я написал первую в своей жизни статью и сдал ее в студенческую газету Хельсинкского университета.
Последние два месяца перед этим я работал уборщиком. Работа была довольно тяжелой. За
Заплатили мне очень прилично. Дело в том, что Хельсинкский студенческий союз — самый богатый в мире. Когда университет только-только был основан, ему выделили здоровенный участок земли на окраине города. А сейчас эта окраина — наиболее оживленный торговый район. Доходы от аренды там просто невероятные. Так что писать в университетскую газеты было очень выгодным занятием.
В 1995 году я первый раз поехал в Россию как журналист: от хельсинкской радиостанции Radio-City я аккредитовался на торжествах по поводу 50-летия Победы в Великой Отечественной войне.
Аккредитоваться было несложно. Я просто отослал в оргкомитет факс со своими данными, и меня без вопросов внесли в список гостей. В Москве я вышел с вокзала и доехал на метро до центра города. Улицы были перекрыты. Через весь город полз военный парад. Вокруг стояли сотни тысяч москвичей. И в этой толпе я столкнулся с компанией пьяных ребят, которые шли по улице, увешанные бутылками, и громко матюгались по-фински. Я их окрикнул, оказалось, что парни тоже из Хельсинки и по контракту работают здесь на стройке. Мы вместе выпили, и они позвали меня к себе ночевать. Знакомых в Москве у меня не было. Ночь я планировал провести на Красной площади, там как раз проходил концерт группы «На-На». Но немного поспать было, конечно, лучше. Пить мы продолжали почти до рассвета, а утром я пошел в Кремль, поприсутствовал на пресс-конференции с участием Бориса Ельцина и Билла Клинтона и, заскочив в офис русского Министерства иностранных дел, отправил в Хельсинки свой репортаж.
На обратном пути из Москвы я решил на несколько дней остановиться в Петербурге. Мой редактор попросил написать о городской андеграундной культуре. В Петербурге творился полный хаос. Это было прекрасно. В этом городе даже сегодня дико интересно, а уж десять лет назад каждую ночь здесь происходило что-то самое важное на планете. Помимо TaMtAm’а, в городе к тому времени открылась целая куча веселых мест. Уже работали Fish-Fabrique и «Арт-клиника», а я с приятелями постоянно торчал в TaMtAm’е и не трезвел, по-моему, вообще ни на мгновение.
Увиденное поразило меня. После статьи про андеграунд я быстро доделал в Хельсинки все дела и вернулся в город сразу на три надели. Считалось, что я стану проходить интенсивный курс русского языка. Но вместо учебы я сразу же отправился в клуб TEN, расположенный на Обводном канале. В тот вечер там проходил Первый петербургский фестиваль клубной музыки. Выступали «2ва Самолета» и Tequilla Jazzz. В зале я познакомился с Игорем Вдовиным, который позже создаст группу «Ленинград». Я почувствовал, что здесь и есть мой дом.
Как студенту, мне выделили комнату в общежитии. Здание стояло на самом краю Васильевского острова: набережная, а за ней начинается Балтийское море. Мне было не до учебы. Я ложился спать в семь утра, просыпался с закатом и каждую ночь проводил в новом месте. В Хельсинки жизнь была очень понятной. Там я отправлялся в клуб и заранее знал, во сколько вернусь, с кем успею поговорить и даже какой дорогой пойду домой. А в Петербурге ты на минутку заскакиваешь в Fish Fabrique выпить кружку пива — и приходишь в себя спустя две недели в каком-нибудь невообразимом месте.
Границы устанавливала не милиция и никакие другие люди, а только ты сам. СССР развалился, а нынешняя Российская Федерация еще не успела появиться. Люди впервые
попробовали жить сами по себе. Ничего интереснее этого в мире тогда не существовало.Визу на въезд в Петербург в тот раз я получил через Общество русско-финской дружбы. По учебному плану я должен был прожить в городе только три недели. Но, прожив здесь месяц, я решил вообще не возвращаться в Финляндию. Вместо этого поселился у знакомых художников и каждый вечер отправлялся тусоваться. Через три месяца я ненадолго заскочил в Хельсинки за вещами и быстро вернулся назад. И с тех пор живу в Петербурге уже одиннадцать лет.
Вернувшись, для начала я поселился в жутковатом районе неподалеку от станции метро «Проспект Большевиков». Эту квартиру снимала финка по имени Илона. Она училась в Петербургском университете на биолога. У нас возникли отношения, и я переехал к ней. Правда, кроме нас двоих в этой квартире жил еще один финский парень — типичный лесоруб из глубинки. У него явно имелись планы насчет Илоны, и он был совсем не рад меня видеть.
В том районе я прожил несколько месяцев, но потом все равно уехал в центр. Петербургский центр — совершенно особый мир. Ты вроде бы в России, но это не Россия — это просто очень большая компания приятелей, полностью выключенная из остального мироздания. Лишних людей нет. Посторонних людей нет. Есть только те, кого тебе приятно видеть. Десять лет назад этот город давал тебе немыслимые возможности. Я и такие, как я, вдруг получили возможность построить свой собственный мир. Такого шанса не выпадало еще никому.
В Хельсинки или в Москве ты всегда включен в какой-то жизненный цикл. Ты не в состоянии не смотреть на часы. Люди, с которыми я общался в Петербурге, жили ночью, и от этого время исчезало… растворялось… казалось, будто будет только эта беспокойная, пьяная, пульсирующая, прекрасная ночь… Все становилось возможно, и ничего никогда не могло закончиться плохо.
Первое время я еще получал от своего финского университета какую-то стипендию. Но денег явно не хватало. Я сошелся с тусовкой трансовых музыкантов и решил попробовать себя в качестве промоутера. Клубу AeroDance я сосватал одного финского музыканта и одного японского. Заплатили мне очень прилично. На эти деньги вместе с Илоной мы уехали в Индию, в Гоа, а когда вернулись, то почти сразу разошлись. Илона переехала в Таллин и попыталась как-то устроить свою жизнь. А я начал устраивать свою.
Именно Петербург сделал меня таким, какой я есть. Впрочем, и все мои проблемы — тоже отсюда.
Петербург — маленький город. Самый большой «маленький город» на свете. Говорят, здесь живет пять миллионов человек, но я никогда в это не верил. Куда бы ты ни отправился, там были одни и те же люди. Кого-то ты знаешь, кого-то — еще нет, но посторонних в этой тусовке не было вообще. Под утро ты идешь домой по совершенно пустой и темной улице, а навстречу тебе движется такая же одинокая шатающаяся фигура, и можешь быть уверен — это знакомый. В Петербурге тысячи улиц и огромные расстояния, но все ходят одними и теми же маршрутами, и ты постоянно встречаешь приятелей.
В середине 1990-х в городе возникла большая колония иностранцев. Жить в России тогда было дешево и привольно. Чем хуже ты знал русский, тем лучше шли твои дела, а уж без девушки ты бы точно не остался. Знакомый американец рассказывал, что как-то в «Тоннеле» две обалденные красотки реально разодрались из-за того, кто уведет его с собой, а он не знал языка и не понимал, из-за чего они рвут друг дружке волосы, и в результате ушел домой один.
Я продолжал писать для финских газет. Материалы в Хельсинки я отсылал по электронной почте, а гонорары они переводили мне на карточку. На весь город тогда имелось всего четыре банкомата, и снять наличные было непросто. Но еще хуже обстояли дела с Интернетом: Интернет-кафе в Петербурге было всего одно. Как-то я написал об этом кафе статью, и после этого хозяева стали пускать меня к себе бесплатно. В общем, все как-то устраивалось.