Грязь

Даже здесь я ничем не выделяюсь. Середина имеет куда больше достоинств, чем может показаться на первый взгляд. От середины не требуют выдающихся способностей, на нее не возлагают надежд и, в конце концов, просто перестают замечать. Один из моих соседей олигарх, по крайней мере, так говорят по телевизору. Он славится необузданным нравом, который и привел парня из города ХЗ на вершину пищевой цепи. Только деньги, влияние и нрав в 99/01 сомнительная привилегия, а амбиции и вовсе спрятаны в таких местах, о которых лучше не знать. В этой части «Матроски» ожидают приговора признанные помои общества – маньяки, убийцы, насильники, а также бизнесмены и чиновники. Большинство из собравшихся приобретают статус помоев, едва переступают порог изолятора. Еще вчера лауреаты всевозможных премий, обладатели государственных наград, герои бизнес-форумов, сегодня просто преступники. «После тщательно спланированной специальной операции, проведенной сотрудниками ФСБ России совместно с МВД, задержан известный бизнесмен Сергей Поляков. Полякову предъявлено обвинение в мошенничестве и хищении денежных средств, при строительстве жилого комплекса «Новый мир», – вещает с экрана представитель силового ведомства. В этот самый момент признанный строитель, дважды обложка «Форбс» Поляков становится преступником, презираемым миллионами, а лозунг: «Мы наш, мы новый мир построим», – приобретает совершенно иной оттенок. С этого момента не важно, что именно не достроил Поляков и по какой причине. Важно, что преступника поймали и публично, а главное, не дожидаясь суда, линчевали в прайм-тайм на федеральном канале.

Внутри моего плотного, неплохо тренированного, мозга хранится гора мусора. Там и ненужные воспоминания детства, и фэйлы юности, тонны событий, и просто разный ситуативный хлам. Именно сейчас на меня из шкафа смотрит тот самый хлам. Как я уже сказал, дверца приоткрылась, а внутренности шкафа поднатужились, и приготовились вывалиться наружу. Раньше подобное случалось часто. Юный я даже успел найти закономерности. Первое – хлам всегда вываливается без предупреждения, и второе – никому, кроме меня до него нет никакого дела. Ни с того, ни с сего в убранное, идеально чистое пространство головного мозга рассыпается разноцветное, в меру яркое нечто, оно глухо ударяется о несуществующий пол и застывает. Оно никогда не прыгает, не катится, оно просто лежит. Оно данность. Я подхожу к горе своего хлама с явной неохотой, скабрезно трогаю ногой и грустно вздыхаю. Любой другой, ну или большинство других, давно бы вычистили свой шкаф, отсортировали хлам по степени ненужности и радовались появившемуся ниоткуда свободному пространству. Большинство, но только не я. Я, как вы уже поняли, собиратель. Я заталкиваю мусор обратно, и небрежно прикрываю дверцу. Прикрываю, отхожу и долго наблюдаю.

Последние годы, а в заключении особенно, подобное случается все реже. Дело в том, что и я подрос, и шкаф уже не тот, его содержимое ужалось и покрылось вселенской пылью. Еще не отпускает этот монотонный звон. Снаружи тихо, я бы даже сказал, очень тихо. Из шумов телевизор, глухие отголоски жизни снаружи, да болтовня олигарха. Мой звон внутри, он скребет извилины, бегает из уха в ухо и, кажется, желает вырваться, но не тут-то было. Я не помню, когда он появился, но прошла целая куча лет, а он все еще со мной.

Мы любим просыпаться, строить планы, маневрировать в потоке страстей, и только представьте, что есть места, где нет никаких планов. Там, на свободе я прятался от людей, а вот теперь с удовольствием пропустил бы бокал-другой с тучным незнакомцем. Самые лучшие собутыльники – это не люди, которых ты знаешь сто лет, а именно незнакомцы, и обязательно мужчины. Женщину после третьего увесистого глотка начинаешь хотеть, а после пятого теряешь контроль, кровь бурлит и пенится, а перед глазами встает томная, туманная пелена.

3.

– Спрашивайте, товарищ майор. Только, прошу не долго, голова раскалывается.

– Тарас Николаевич, быстро не получится, придется потерпеть, -плотный мужчина в форменной одежде, украшенной огромными блестящими звездами на погонах, делает глубокий вдох, открывает потертую кожаную папку, достает серый, расклинённый типографским способом лист бумаги, дешевую пластмассовую ручку, и медленно одними губами выдавливает, – Начнем с самого начала. Фамилия, имя, отчество.

Лицо, напрочь лишенное эмоций, остается неподвижным. Когда он говорит, ни одна мышца не приходит в движение. Шевелятся только влажные, тонкие губы и только в очень ограниченном диапазоне. Лицо служителя закона состоит из огромных, мягких, розовых щек, носа-картошки и узкого лба. Ему немного за сорок, при этом щеки даже не думают обрастать щетиной или покрываться морщинами.

– Гориков Тарас Николаевич, – отвечаю с показным недовольством.

– Дата рождения, и место рождения.

– Восьмое марта, семьдесят четвертого. Деревня Емелино, Владимирской области. Деревенька Емелино, – добавляю я, но майора не интересует мое отношение к населенному пункту.

– Восьмое марта, – улыбается он, – Сорок семь. Судимость?

– Нет.

– Ранее к уголовной ответственности не привлекался, – человек в форме проговаривает то, что записывает в протокол. Его маленькие глазки утопают в полном лице и появляются только, когда он поднимает голову и смотрит на собеседника горизонтально.

– Товарищ майор, правда голова болит. Можете до утра задавать вопросы, стукнуть пару раз, как любят эти ваши опера, но ничего не изменится. Давайте сегодня на все вопросы – пятьдесят первая.

– Тарас Николаевич, не надо мне вот это, любят, не любят, опера, не опера. Давайте быстро допросимся и разойдемся. Скажу честно, мне противно находиться с вами в одном помещении. Начнем с Емелино. С кем вы проживали в Емелино?

Я наклоняю голову влево, затем вправо. Это всегда происходит машинально, после нескольких повторений тяжесть отступает, голова становится легче, а мысли яснее, но не в этот раз. В голову врывается мой высокочастотный звук и начинает сверлить виски. Я повышаю тон, – Так, майор, я, кажется, внятно сказал, пятьдесят первая статья Конституции, – уголки моих губ падают вниз.

Майор глубоко и натужно вздыхает, закрывает глаза и, закидывая голову назад, являет многоэтажный подбородок. Форменный, узкий в плечах пиджак плотно обтягивает располневшее тело, лоб и ладони следователя обильно потеют, поблескивают и переливаются яркими бликами в проникающем сквозь металлическую решетку солнечном свете.

– Ваш живот, – я выдерживаю театральную паузу, жду внимания, – Кожа тоненькая, сантиметр максимум, а под ней вот такой слой жира, – большим и указательным пальцами левой руки отмеряю расстояние в десять сантиметров, – Жир, скорее всего, желтый, зернистый, такой, попади на сковороду, убьет вонью, – я кривлю лицо и высовываю язык, – Говорите, я противен. На самом деле вы противны, противны, жалки и ничтожны. Ваша жизнь – сумасшедшая мать, вонючие кошки, и убежавшая жена. Майор, она убежала не к Чарли Ханнему, она убежала от вас! Заканчивайте писанину и верните меня обратно к олигарху и журналисту.

– Что вы такое! – майор пытается выпучить глаза, но они лишь смешно блестят, а на шее выступают красные пятна.

– Вам бы похудеть, майор, скинуть десять-пятнадцать килограммов. Дыхание нормализуется, стул, потливость уйдет. За здоровьем следить надо, – я улыбаюсь майору в глаза, – Еще сдохните здесь ненароком, в поисках истины, а мне это вот все сейчас ой как ни к чему. Берегите себя, а на все остальное пятьдесят первая!

4.

Стоит переступить порог камеры, как сожители тут же кидают любопытные взгляды. Одни это скрывают, другие, наоборот, усиливают кивком головы, и все, все без исключения ждут комментариев. В такие моменты они похожи на гиен. От долгого пребывания в темноте их глазки уменьшились, шёрстка подросла и всклокочилась, а мордочки осунулись и покрылись серыми пятнами. Некоторые народы считают гиен оборотнями и остерегаются. Остерегаюсь и я, ведь мои гиены молчат.

Я переступаю порог, точнее меня толкают через порог и с грохотом захлопывают за спиной дверь. Я молчу в ответ. Повисает тишина, в которой интимного и личного больше, чем самом жарком соитии, но именно этот род тишины требует разрушения в виде короткого: «Допрос», – или: «Очная ставка», – или: «Адвокат». Только так гиены выдохнут и вернутся своим нехитрым делам.

Я прячу голову в шею и исчезаю за занавеской параши. Олигарх в бодром расположении духа, он пытается шутить. Я снимаю штаны, сажусь, стараюсь исполнять как можно тише, кошусь в сторону видео камеры. Представляю, как дама наблюдатель запихивает в рот бутерброд с огромным куском вареной колбасы и смачно, истекая слюнями, жует. Смотри, извращенка, смотри.