Грязь

Следователь сжимает губы и утвердительно кивает головой.

– Вот сидят эти двое, выпивают, ведут светскую беседу. Коля хвалится сыном на стороне, щечки, там, пушок на голове, а Эдуард сбивается со счету, пытается вспомнить количество детей. По разным подсчетам у него их то ли пятеро, то ли шестеро, и все девки. Уязвленный математикой Коля зовет сына, того, который еще живой и заставляет стоять в углу. Ребенок – напоминание, символ мужской состоятельности, тотем. «Сын», – все громче ревет Коля: «Сын». Противно так кричит, размашисто. Только нет ничего в слове, не отзывается внутри, там пустота, зияющая, черная пустота. Вот и стоит ребенок часами в углу у горячей печи, истекает потом и боится пошевелиться. Он еще совсем мал и глуп, но уже знает, чем закончится вся эта хуемерка. Извините …

Следователь понимающе взмахивает рукой.

– В какой-то момент Эдуард оперся на локти, потянулся к собеседнику и выдавил что-то похожее на: «А я и тут бываю», – или: «Вдуваю». Сквозь пары алкоголя мутный рассудок Коли предпринял невнятную попытку уточнить, но Эдуард добил. Он развалился на стуле, вальяжно так, закинул руки за голову (словно в этот момент его кто-то орально ублажал) и довольно разборчиво прокричал: «Женку твою я ебу». Дальше все происходило, словно в замедленной съемке. Коля изогнул тощее тело дугой, дотянулся до печи, схватил огромный нож и резкими взмахами дважды разрезал пространство. Вот так, влево и вправо. Эдуарду даже уклоняться не пришлось, слишком неуверенными были взмахи. Он лишь подался вперед и ударил оскорбленного мужа здоровенным кулаком промеж глаз. Коля как был упал. От резкой и внезапной натуги свалился и Эдуардыч.

Следователь опирается на ладони так, что они закрывают всю нижнюю половину ее милого лица.

– Так вот, если бы я писал книгу, то обратил бы пристальное внимание в угол, туда, где по-прежнему стоял ребенок двенадцати лет. Мне кажется, он должен был набраться смелости, рассечь столб дыма, поднять с пола нож и засадить этому недочеловеку так глубоко, насколько позволяла его жалкая комплекция. Мне кажется, у ребенка не хватило сил пробить грудину с первой попытки, пришлось повторить. Раза с третьего-четвертого нож нашел бы верный путь и утонул в человеческой плоти. Утром мама пришла разбирать завалы, увидела Колю в луже крови и не придумала ничего лучше, чем спасти любовничка. Тот, открыв глаза, ошалел и бросился бежать, да не в соседнее крыло, а совсем бежать. Дальше, думаю, вы знаете. Его поймали через неделю, в районе. Потом его привозили к нам, он показывал и рассказывал, что, да как, и, кажется, признался в убийстве. Пятнадцать говорите? Так он давно вышел, – я улыбаюсь, – И снова сует отросток, куда не попадя.

– Он отсидел четырнадцать. Умер на зоне от рака. Я знаю, вы не верите в бога. Ваше право. Тут храм есть, позовите батюшку, просто поговорите. Тарас, можно вопрос?

– Спрашивайте.

– Юноша, в вашей книге, когда ему это понравилось, понравилось убивать? Когда он понял, что зависит от страданий других?

– Я не знаю, – мои глаза становятся влажными, – Ему, этому ребенку так мало лет. Его жизнь, вся его жизнь – это извращенец отец, и фанатичка мать, за самогоном к Семенычу он бегает чаще, чем в школу, он донашивает одежду за старшим братом, которого убили за пачку сигарет. Все, что носит в себе этот мальчик – это огромное чувство несправедливости. Он бы и хотел понять, но ему никто ничего не объяснил. Никто не сел рядом и не рассказал, какой мир на самом деле, никто не рассказал, какие на само деле эти люди. В вас нет чистоты, в вас нет искренности, нет ответственности. Маленький мальчик сидит на облупленном солнцем крыльце, вокруг носятся куры и гуси, лают собаки, а в воздухе запах первака и кала. И этот маленький мальчик понимает, что все вокруг значит, слова значат, поступки значат, и что у всего есть цена. Нет, вряд ли ему нравится подобный образ жизни. Все время куда-то бежать, все время скрываться и прятаться, но он знает, что честен с собой. И если настанет момент, когда он поймает себя на лжи, будьте уверены, он все сделает правильно.

10.

Я снова не могу уснуть. Сейчас я хочу на свободу, на свежий воздух, в поле. Хочу раздеться догола и идти, неважно куда, просто идти. Я даже уверен, что исколю ноги в кровь, а раненная кожа будет отслаиваться и долго заживать, но я этого хочу. Я хочу боли. Хочу разбежаться и о стену, головой о сортирную плитку, так, чтобы мозги наружу, чтобы самый опытный хирург почесал за ухом и констатировал невозможность исправления.

Стены, толстые стены тюрьмы давят не массой. Они давят грузом поступков тех, кому «посчастливилось» здесь побывать. И невинный журналист, и вор олигарх, и я, и все остальные, все вместе мы делимся с этим местом скрытым и потаенным. Оно, это самое место, прилежно впитывает боль и порок, и отвечает тишиной. Оно прячет наши тайны и молчит, как молчим и мы.

Сегодня эта пизда спросила, любил ли я когда-нибудь. Я вдавил голову в плечи и крепко сжал зубы. От напряжения желваки стали каменными, а вдоль шеи вытянулись сухожилия. В такие моменты внутри что-то щелкает и замыкает, вены на висках наливаются густой кровью, а кисти непроизвольно складываются в кулаки. Крик светофора угасает, а вместе с ним угасают и остальные звуки. «Так, тихо, тихо», – говорю я себе, но в руке ломается карандаш. Я не знаю, как у них это получается, но охрана, кажется, вваливается в помещение для допроса раньше, чем я его сломал. Я не знаю, как у них это получается, но женщины невыносимы.

Любил ли я. Это сейчас, слово любовь – не более, чем паззл, но когда-то все было иначе. Шумная площадь, яркий свет в глаза, такой яркий, что не помогает занесенная ко лбу ладонь. Я слышу музыку, она повсюду, слышу гул, слышу дыхание города. Мне двадцать, может чуть больше. Я вижу, как в ярких бликах на меня приближается что-то, а через долю секунды ударяется. На короткий миг я пугаюсь, адреналин требует агрессии, но нос оказывается в сладком облаке. Ноздри раздуваются, словно парашюты, я выгляжу нелепо. Она пахнет шоколадом с миндалем, и она в моих объятиях. Она пытается освободиться, но как-то неуверенно. Кокетничает что ли, смотрит на меня, улыбается, улыбаюсь и я.

Любил ли я. Что эти люди вообще называют «любовью»? Их любовь – это розовый пони, блюющий разноцветной радугой в море гормонов. Стоит радуге спрятаться за облаком, как химия притупляется, а вслед за ней растворяется и все остальное. Все, что вчера так сильно будоражило и волновало, сегодня стало штилем. Она эта глупая женщина с умным взглядом – следовательница говорит, они жили, не тревожили друг друга, просто жили. В глубине она жалеет, что не завела детей, ведь дети наполняют бытие смыслом; она не жалеет, что не завела детей, не завела с ним. Кажется, об этом сочетании несочетаемого и написаны миллионы строк текста, тысячи стихов и тысячи тысяч сладких песен.

Любил ли я. Один раз, короткий раз, вспышка и столько химии, что не описать самому мудрому химику. Один раз, в котором собрана вся нежность мира, вся преданность и самоотдача. Мы расписались через месяц. Она заехала ко мне в общежитие в статусе жены. Грозная и грузная консьержка утратила суперсилу кричать и выгонять незваных гостей, а после даже подкармливала молодую семью. Консьержка с материнским теплом обнимала ее и называла дочкой.

Консьержка часто сетовала, что он (традиционный он, которого принято упоминать с большой буквы) не дал ей детей. Традиционный «он» не нашептал: «Похудей, причешись и дай кому-нибудь». Вместо этого он отправил даму в мутное путешествие сдобный плюшек, наваристых борщей и дешевого алкоголя. Пару раз в год он подкидывал дамочке разочарование в виде очередного алкаша-электрика, алкаша-сантехника, или просто похотливого проходимца. Она жила в крошечной коморке под лестницей на первом этаже. Великий он сжал ее мир до черно-белого телевизора и старого стола, стоящего у входа в общагу.

– Это вам, – следователь подвигает ко мне плитку шоколада. Синяя обертка с блестящими каллиграфическими буквами манит. В последней встрече следователь считала мои эмоции, на ее лице жили одновременно любопытство и испуг. Она не отпрянула, не приняла защитную позу, а лишь слегка прищурилась и наблюдала порыв моей слабости. Подобного больше не повторится.

Я благодарю за презент одними глазами и обращаю внимание на человека, сидящего в углу. Мужчина, плотный, сальный, в ужасном свитере. По его смешному, круглому пузу скачут старые, выцветшие олени. Полагаю, копытные были белыми или бежевыми, но спустя десятилетие предстали безрадостными кофейно-серыми катышками. Мужчина находится на удалении, оттого его запах меня не достает.

– Я назначила психолого-психиатрическую экспертизу. Эксперт …

Дальше она называет его фамилию, имя и отчество, название учреждения, и какие-то регалии. Я же вижу бледного, замученного жизнью мужичка. Это в кино эксперты высоки и подкованы, остры и резки. Мой эксперт ни рыба, ни все остальное, он кладет голову на грудь (по форме напоминающую женскую) и странно с присвистыванием сопит.

– Я вменяем, не переживайте.

– Это формальность, я должна …

– Знаю. Куда интереснее полиграф, – я пытаюсь улыбнуться, эксперт поднимает глаза.