Гвардии «Катюша»

Отчетливо стоит перед глазами еще один момент. Наши фамилии — первые — уже краснели на стенах рейхстага, но группа, которой я командовала, снова была на боевых позициях на улице «смерти». Мы получили приказ не стрелять. Город горел. Треск огня да случайные далекие выстрелы только подчеркивали гнетущую тишину, спустившуюся над местом яростного сражения. Она давила в уши, нагнетала страшное напряжение. Гитлеровцы, видимо, испытывали те же чувства, потому что было видно, как, забыв о бдительности, фашисты выползали из своих укрытий на разведку. Так продолжалось несколько часов.

Вдруг четко, резко, словно стук метронома, раздался звук шагов по булыжнику. Под белым флагом по нашей улице шли советские парламентеры в парадной форме. Нарушая все уставы, приказы, забыв об опасности, вслед за ними выскакивали из развалин люди. В пороховой гари, кирпичной пыли, черные от усталости, они бросали вверх пилотки, размахивали оружием, и один сплошной крик радости стоял над улицей. И я кричала и плакала вместе со всеми. Это были первые слезы за все время войны.

Не дни, не месяцы — годы боев приучили нас к замкнутости. Мы теряли друзей, родных. Но потери вынуждали нас не плакать, а стискивать зубы и сжимать кулаки. А сейчас я плакала. Мы участвовали в таких сражениях, о которых словами рассказать невозможно. Мы поседели в свои двадцать с небольшим лет. И вот наконец наступил тот момент, о котором долго мечтала наша далекая, многострадальная и разоренная Родина. Там, дома, в Ленинграде, об этом моменте узнают позже. Сейчас мы плакали, пели и обнимали друг друга за всех…

Но для меня, как и для многих солдат, служба еще не закончилась. 9 мая моя группа получила необычный приказ: охранять особняк Геббельса. Его владелец только что сбежал в неизвестном направлении, и до подхода официальных лиц здесь все должно было остаться в неприкосновенности.

Мы подъехали к особняку вечером. Осмотрели здание, территорию вокруг него. Это был один из глухих уголков леса под Берлином. Укреплен он был отменно, но сейчас это место словно вымерло. Я расставила часовых. Остальные устроились на отдых, первый за эти трудные недели боев. Расположились мы со смехом и шутками в спальне жены Геббельса. Все семь человек улеглись на одной кровати. Она была такой огромной, что мы спокойно на ней разместились по фронтовой привычке — звездочкой (головами вместе). Легли не раздеваясь, с автоматами на груди. Почти всех сразу сморил сон. Я же лежала, прислушиваясь к каждому шороху, к шагам часовых, и невольно в этот первый день Победы вспоминала свой путь от Ленинграда к Берлину, юность, прошедшую в войне.

Многие люди и тогда, на фронте, и сейчас, узнавая о моей жизни, удивляются: как это женщина смогла всю войну быть на переднем крае, участвовать в таких тяжелых сражениях! Действительно, до конца 1942 года я воевала под Ленинградом. Была снайпером, разведчиком, связистом, потом судьба моя стала тесно связана с 6-й гвардейской Краснознаменной Ленинградской, Берлинской, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого (минометной) бригадой.

Когда я в 1941 году 17-летней студенткой института имени Лесгафта шла в ополчение, то была уверена, что смогу вынести все. Я хорошо плавала, и это очень пригодилось, когда пришлось вплавь тянуть связь на Невский «пятачок». Здесь натиск фашистов был так же жесток и упорен, как потом оборона Берлина. Я хорошо стреляла, поэтому могла командовать взводом в 3-м стрелковом полку народного ополчения. Водила мотоцикл, потом машину. Хорошая спортивная закалка помогла мне преодолеть последствия нескольких тяжелых ранений, полученных в первые годы войны, и остаться в строю до конца, до победы.

В 523-й отдельный гвардейский минометный дивизион я попала осенью 1942 года. Здесь шло освоение нового оружия — ракетных минометов. И начались бессонные ночи, напряженные дни учебы. В редкие приезды в Ленинград, где оставались мои родные, я ходила по городу в предчувствии праздника. Скоро должны кончиться страшные дни блокады: ведь рождается новое оружие, способное укрепить нашу стойкость в защите любимой Родины. Хотелось подбодрить, успокоить всех ленинградцев, которые в блокадных условиях продолжали жить и бороться. Мы, работая втайне, готовили противнику заслуженное им возмездие.

«Катюши» становились с каждым днем все знакомее. Освоение нового оружия требовало не только сообразительности. Надо было добиться такого знания электрической части, чтобы техника действовала безукоризненно, чтобы залпы каждой установки шли кучно, довести свои движения до автоматизма. Ходили без бровей и ресниц — они были опалены, руки почернели от пороха, а отмороженные пальцы побелели. Но зато к январю 1943 года, ко дню прорыва блокады, когда не одиночными выстрелами, как прежде на учениях, а во всю свою мощь ударили тяжелые гвардейские минометы, вздыбив левый укрепленный противником берег родной Невы, — к этому времени новым оружием мы овладели вполне.

Надо сказать, что мне, единственной женщине в дивизионе, было не очень просто. Ведь военный быт не рассчитан на минимальные, но необходимые для нас удобства. Но рядом оказались люди по-настоящему чуткие, щедрые на бескорыстную помощь. Товарищи уже знали, что не стоит напоминать мне о моей «слабости», подчеркивать, что я женщина, — обижусь; трудные для моих рук дела помогали выполнять тактично, с уважением.

Братское отношение к отчаянной девчонке-лейтенанту, как многие меня называли, осталось в памяти светлым и благодарным воспоминанием.

Товарищи звали меня то уважительно — Владимировна, то ласково — Огонек. И это мне до сих пор очень дорого. Моя молодая энергия била через край. Самодеятельность организовать, провести занятия по электротехнике, политбеседу — да мало ли еще дел — за все я бралась с охотой.

С середины 1943 года наша бригада была все время в наступлении. К этому времени женщины были демобилизованы из действующей армии. С начала 1944 года я, честно говоря, тоже ждала увольнения или хотя бы перевода в другую часть. Невыносимо тяжело было работать там, где все помнили и часто говорили о моем муже — комбате Саше Алексееве, с которым мы служили вместе. Он погиб при первых залпах в дни снятия блокады. Вспоминали его песни, открытый и добрый характер…

Но командование оставило меня при «катюшах», как лучшего электротехника дивизиона, чем я очень гордилась. Ну что ж, не я одна — все в годы войны забывали о личном горе, отводя общую страшную беду…

…Эта ночь в особняке Геббельса, с ее настороженной тишиной, наполненной воспоминаниями, неожиданно была прервана глухим голосом, раздававшимся неизвестно откуда. Проснулись солдаты, и все вместе мы начали обшаривать особняк, разыскивая источник этого странного шума. Остановились около обитой железом двери, ведущей в подвал. Она была закрыта, и там, судя по голосу, металась и рыдала женщина. Открыть дверь оказалось невозможным. Здесь, видимо, было убежище хозяина дома, и массивная дверь прочно запиралась изнутри. Пришлось ее взрывать. Когда мы заглянули в образовавшийся проем, то увидели удалявшуюся фигуру седой старухи. Как потом оказалось, это была столетняя то ли нянька, то ли служанка Геббельсов, всю жизнь прожившая в их семье. Во время стремительного бегства хозяева просто забыли ее.

Кончилась ночь, и наша бригада снова на марше. Мимо шли эшелоны с короткой радостной надписью «Домой». Но для тех, кто оставался в Берлине, мир наступил гораздо позже. Отдельные фашисты продолжали бессмысленное сопротивление, и приходилось быть все время начеку.

11 мая наша батарея расположилась на отдых в бывших казармах фашистов под Нейрупеном. Ночью внезапно погас свет, и в узких коридорах раздался грохот кованых сапог, выстрелы. Это одна из эсэсовских групп, стремясь на запад, пыталась прорваться на нашем участке. Противник хорошо знал расположение помещений. Бесшумно сняв наших часовых, он застал нас врасплох. Секунды потребовались для того, чтобы прийти в себя, отдать приказы. Драться пришлось врукопашную в темноте незнакомых казарм. Мы не знали сил гитлеровцев, не знали, где находятся свои. Но недаром наши солдаты носили имя гвардейцев. Почти все эсэсовцы были уничтожены, остальные поспешно скрылись в лесу, окружавшем казармы.

Для меня это был последний бой, так как взрывом близко разорвавшейся гранаты меня сильно контузило. Годы прошли после этого, прежде чем я снова встала на ноги.

Г. Ф. Цыганков, лауреат Государственной премии, гвардии старший сержант запаса ДОШАГАЛИ ДО БЕРЛИНА

На фоне стремительного темпа жизни сегодняшнего дня прошлые испытания и лишения военных лет как бы все более отодвигаются на второй план. Но в моей жизни воспоминания о них каждый раз звучат по-новому, так как по характеру своей работы мне до сих пор приходится сталкиваться с последствиями войны — я, художник-реставратор, воссоздаю разрушенные гитлеровскими захватчиками памятники культуры и архитектуры.