Химерион

Солнце правит, заливая все на свете белым, осязаемым величием дня в котором исчезло таинство рождения любых диковинных существ. Отправная точка обозначена, скрупулезно просчитана до универсума. Все исходит из стерильности, белый свет от которого начинают стучать зубы, тут не заблудишься, но и не выбраться. Остается войти в незримое течение, ожидая нащупать берега, без глупых надежд и с минимумом уверенности, чтобы протолкнуться, необходимо потолкаться, используя локти. Доходчиво сквернословить, выдвигать нелепые требования в дикой ультимативной форме, приблизить свои поступки к конечному абсурду, ведь это неизбежно, как повторение звука с весом "Я". Этого всегда мало! Надо требовать большее! Мы подохнем и выродимся в этой срединной золотой точке! Не молчите, там что-то есть! Подумайте и одумайтесь, ведь за мерой есть очень уж огромное и это наше, по праву, по закону, потому что оно ничье. Возможности не в счет, если на это способен каждый. Далее жест в ту сторону, где вслух принято не говорить, но знать надо. Смолк, устыдился. Высказал с опережением и на полу слове замолчал, в этом был страх и преждевременность. Осталось идти в ногу с обеленным, высветленным сознанием, все же волочась в хвосте колонны. В былые времена знавали мы пятых и отстающих, теперь же поспешай не теряй из виду, иного пути нет. Солнце правит до затмения, однажды случившегося, более непревзойденного в виду практического отсутствия, воссоздать или замыслить революционно невозможно, не с чего. Мы все шагаем вперед, как всегда без времени. Из белого начала в более светлое будущее, в нем же исчезаем и появляемся в дни багряных праздников. Сколько еще? Белый ответ ослепляющим, пугающим не знаю.

Ровная поверхность, правитель солнце. Страх как перед входом в сверхлабиринт, среди стен которого истлеет бессмертие души. Идешь неприкосновенной священной, однорогой хромой коровой, скисшее молоко, вечная жвачка в стеклянной слюне, хрустальный звон в ушах. Боязнь, что стадо остановится и разбредется кто куда, среди тучных белых нив. Уйдет в забытье, навсегда пресытившись светом, свихнется, так и не заполучив положенного бешенства, звонких позывов пастушьего рожка, злых насекомых и яда. Молочный пар, источающий вечное сияние, ты ничего не отдашь в этой игре, но обязательно достигнешь середины, так и не перевалив через грань. Ничего не скажешь, был пустынником бродягой, да заигрался, шагнул в благодать или нечто новое манящее и вроде бы по силам одолеть, да труд больно велик потому как после уже не ты, чужак в окольном раю. Вовлечен, ворчишь. Ориентиры, что примечал светом дня всех дней, залиты, где же дверь искомая, из будущего в рай и обратно в неизвестность познания дорог.

Я не испытывал тягот пути. Спал без грез, видя все-то же белое. Усталость не путала шага, и этот доминант цвета действовал гипнотично. Казалось, что болезнь натянутых нервов уходит по каплям катящихся слез. Я высохну и наполнюсь невесомым белым свечением. Не воспарю, но стану легок как перо. Безволен рассудок мой, смолк ягненок, зовущий зверя. Кротость человечка с буковками гласными в глотке, для пользы восклицания в преддверии событий. Солнце правит в непоколебимой верхней точке и жизнь ровна, и матка плодит исправно. Череда без заминок поющих голосков сплетенных в гармоничный напев без перепадов. Благодарность за все то, что благодарит, не переставая самое себя, да не различить солнца, когда оно везде и за горизонтом. Тянется далее к новоявленному прошлому, сплошь в величавых тенях и громовых раскатах истории. Погоди немного и там будет пятно, а после совсем белым бело, от того что наступило царство солнца. Недолгий карантин, дезинфекция с жертвами на заклание, всякие сплошь добровольцы избранные им нет счета. Стерильность, срамота, ни души, ни тела, всеобщее равенство в выбеленном и по белому мире, ни мужиков, ни баб, ни деток сопливых, другая новая житуха, строительство с чистого листа. Зной и дюны поглотили осла с седоком, начался прилив сил, исчезло смутное видение, а может мираж в обеленном сознании.

Пилигрим верен своим дорогам, исчезнут они, уйдет и он, закончится путь бесконечности, после уже не зачем поглядывать на звезды, ворошить угли костра, события не ждут люди попутчики и подавно. Строй идущих нарушился, многие становились на колени и замирали, скрестив руки на груди, остальные же шли, вперед не оборачиваясь. В скором времени, единственным кто оставался на ногах был я. Близкое солнце потускнело, очертания его стали исчезать, существа за спиной обращались в хлопья подхваченные легким порывом ветра, откуда-то извне донеслись голоса.

Картина таяла серым мартовским снегом, в ней образовывались прорехи, уж больно походившие на кровоточащие язвы, из которых в замест алого сока сочилась жизнь. Лезло, перло, распирало, проявлялось знамением, возвращение или бегство, но тут это казалось изгнанием. Эдаким ласковым толчком в спину, судорожным востребованным сокращением матки, исторгающей, взращенное инородное присутствие чужака. Хлопья бесшумно кружат вальсом, кругом и во мне белым бело. Пустота, в зрачках тишина, словно ты волной перекатываешь через звуковой барьер смерти. Твое лицо, вернее мордочка бесполого тигренка альбиноса с драконьей пастью, действительно своей нелепой чудовищностью смешит бога, вгоняет матку в череду пульсирующих конвульсий. Она в бессилии, на исходе жизненных сил избавляется от гадкого бремени. Уйди! Иззыди! Ты не мой венец, плод, дитя, порождение! Белое, выбеленное, яркое потускневшее сияние уже блеклое, близкое к значению ничто. Хлопья испаряются над ровной гладью живой не воды. Плотный густой туман, поедаемый шипением струящегося пара, в нем исчезают единицы псевдо человеческих существ, это гибель и посев. Семя прорастает, вверх отторгая корни. Стоит первозданная тишина.

Слышен голос, после распадающийся на голоса. Наши или свои? Пение, ритм барабанов, удары посоха о плоскую поверхность священного камня. Голоса срываются в хрип, рык, визгливое скуление, после тяжелые хлопки и выдохи. Слова теряют смысл и распадаются на энергичные выкрики коротких гласных и согласных. Эта игра или обряд, забываются памятью людей сошедших волею притяжения в реальность. Я знаю, что они ползают, собирая среди комьев глины свой растрепанный рассудок, сейчас они еще исполины, сподобленные величия древних демиургов. Они богоподобны, но вскоре застынут идолищем зверья разномастного, после лишь сбросив маски и шкуры, обратятся в людей.

То, что я в точности помню, бесспорно, противоречит мной виденному сейчас. То, о чем спросят, принудит меня к молчанию и бессвязным жестам, а начав говорить, я сам же усомнюсь в доподленности сказанного не мной и не сейчас, и чем дольше это будет продолжаться, тем явственней проступит парадоксальность абсурда. Правда одного момента растворится в двоякости ложных представлений, того, что видел и наверняка знаю.

Построение множественных, своевременных догадок, порождает загадку, инициирует тайну или пугающую мистификацию из осмысленных действий, практически логично прочитываемую, но ты слаб на данном этапе перерождения. Монстр и младенец, матерый, кровожадный зверь, преисполненный невинности. Безобиден, пассивен, тлеешь огарком в хлынувшей отовсюду воде. Будущее, вода ее разрушительные потоки и смерть, чьего цвета не разобрать в бездонном омуте синевы. Будущее, голосок рождения, маленького полноправного прорастающего семени, грозящего стать перстом судьбы. Распластанный человек на священном камне, в окружении ряженых шаманов холмов, чего ожидают они, и ждет ли их человек? Будущее и смерть, какая печать ляжет на уста? Он видел некое царство, но ходил дорогой иной. Он молчит, ожидая вразумительный ответ, который не разрешит сомнений, потому что там все не так и нет подходящих объяснений.

Благослови господь эту ночь. Величавую, несравненно прекрасную, таинственную, бездонную, манящую, а зелье ваше чумное, губительный яд! Душу гнобящий. В такую дыру с головой мокнуть, креста на вас злодеях нет! Почто с человеком мирным так обошлись, песьи души? Эким дурачиной выставили, зельем одурманив, заговорами попутав. Страшное, это ваше за горами, будущее от того, что непонятное, ни мне, ни вам. Сами-то хаживали тамошними дорогами? Верно, и нет их вовсе, как вообще ничего там нет. Были бы люди как люди, и времечко подходящее сыскалось, а так? Пустота и пустошь, земля-небо одним цветом, не идешь, не летишь. Народился, помер, ничего не смыслишь. Сколько пожил, откель отмерял пешим ходом? Сердца своего не слышал, а брел, волоча на плечах воздух, мозоли не натер, ни пупа не надорвал. Отчего же так?

Шел бы ты своей дорогой человек прохожий с нами бы не повстречался. Ночь коротал бы в одиночестве, не у пламени жаркого, а опасаясь, зверей диких. Где же благодарность? Были бы хозяева гостеприимные вы, то и слово доброе молвить не грех, а то, что же? На шабаш попал бесовский! Тебе ль судить дано человечишка темный, где господне, где бесовское. Побывал в краях далеких, повидал тамошнее житье-бытье и ступай своею дорогою. Ни тебе, ни мне, не бывать в судействе. День, грядущий деяние наших рук сегодняшней ночью. Значит, повидал ты выходит нашу работу неумелую и вина эта ничьей более не будет. Шаман набил трубку, задымил присев у костра, как ни в чем не бывало. Призадумался, не сводя глаз с пламени пожиравшего потрескивающие поленья.

После продолжительных раздумий, он громко рассмеялся. Верно срам - и залился смехом, долгим раскатистым. Выходит, все деяния по добру иль в злом умысле, там срам? Захаживал тут один толмач, человечишка гнойный - он затянулся, выпустив дым сизый ноздрями. Умел растолковывать разное, разве что на словах. Рядил несусветное. Умом большим похвалялся, скоробейко поганый. Испил он свою чашу до дна с тем и сгинул в ночи. Поговаривают, с нечистым попутался крепко. Людей ест, в бога не верит, а был то толмач, теперь же зверь страшный. Мне вот кажется, он всегда людоедом был. Как думаешь?
– шаман искоса глянул на меня. Вот видишь и тебе нечего сказать, а лютовал тут, поносил почем зря. Будущее сейчас оно разное, ты видел свое, а я просто тропами разными брожу, не моего ума это дело нос полный мнения совать, куда не следует. Случится, может все, и сам не поймешь причин. Мое же мнение путешествуй и помалкивай, иначе начнешь рассказывать про дали далекие, люди засмеют или того хуже камнями забьют, им хватает того, что сказано и точка. Остальное вздор, ересь, зараза. Люди держатся друг за дружку, чтоб не сгинуть в страхе, а боятся они всего. Путешествия. Идти по времени и своевременно, затея сама по себе не глупая. Жизнь и дороги переплетутся в замысловатый узор, в нем еще разобраться надобно. Много разного поймешь и повидаешь, о чем никогда не пожалеешь в минуту горькую. Такая судьба редкость большая во все времена и не каждому в руки дается, но заполучив ее, не робей, держи крепко. Это действительно богатство, которое в твоих силах преподнести в дар этому миру, не особо сокрушаясь о принесенных тобою жертвах. Это идет свыше и очертания пути не ясны, но это, то самое, остальное ложь и химеры. Шаман замолчал. Или иди, с чем пришел, или оставайся и приобретешь свои дороги. Остальные одобрительно зашумели.

Остаток ночи мы провели в молчаливом раскуривании трубки набитой удивительной растительной смесью, что вызывала почти сказочные видения далеких миров, точками мерцавших в бесконечном пространстве ночи, эти отражения оживали в гладком стекле чернеющего озера. Эти новые миры поглощали нашу бесстрашную компанию, водя за нос, раскрывая молчаливые тайны, по воле волшебства неожиданно заговорившие. Ночь превращалась в уходящую ленту млечного пути, она смыкала узы бесконечности, начинала сползать в огонь солнца, верткой рыбой избегая ожогов, она уходила, но я следовал за ней. Более я с этими людьми никогда не встречался, все мы расстались тогда, ночью, уйдя каждый своею дорогою, и суждено ли было, нам встретится еще раз, никто на самом деле не знал. Утром, я по-новому открыл глаза, ощутив, что уже давно не сплю. Осмотревшись по сторонам, убедился, что снова один в руке зажата трубка и туго набитый кисет с чудо порошком. Я усмехнулся, после решил спуститься к озеру и окунуться в теплую воду, источавшую пар.