Хищник

Этот трюк они освоили еще лет тридцать назад. Собственно, как только произошло осознание случившейся с ними метаморфозы, так сразу же и задумались над простым, но крайне актуальным вопросом: как обеспечить плавность Перехода, его преемственность и естественность, и, самое важное, – безопасность Матрицы? Матрицей – идея принадлежала Марку, – решили называть свою основу: тот сплав плоти и духа, из которого Великий Гончар научил их "вынимать" самих себя, создавая в вещном мире каждого в отдельности и всех вместе.

Великий Гончар – крупный Камень, похожий на глыбу серовато-желтого ракушечника, сделал главное. Он позволил воплотиться в материальную реальность психическому феномену "тройственного сознания". Все остальное лежало вне его компетенции, или попросту его не интересовало. Во всяком случае, так объяснил это равнодушие оператор Камня Скредж.

– Учиться взаимодействовать в новых условиях вам придется самим, – сказал он, провожая Марка "на выход". – И примите к сведению, мой светлый господин, что ни одежда, ни аксессуары к телу не прилагаются…

Ну, нет, так нет. Они и раньше не раз оказывались в непростых ситуациях. Выживали, тем не менее. Нашли выход и на этот раз. Поэтому, когда Карл "очнулся от сонных грез" в бетонном стакане аварийного амортизатора системы Главного Компенсатора Тантры Аз Вейдра, он имел на руках простенький набор одежды для худощавого, но крепкого мужчины под метр девяносто, деньги наличными – немного, но вполне достаточно на первый случай, – два обезличенных платежных инструмента, заменявших в империи кредитные карты, метательный нож, замаскированный под дамскую брошь, и кучу вещей Греты, от которых следовало избавиться. О том, что времени на раскачку нет, Карл узнал из "послания", оставленного самой Гретой. Послание содержало кусок личных воспоминаний госпожи Ворм за последние полчаса и короткую, но внятную инструкцию, как бы отпечатанную на старой пишущей машинке с ручным переводом каретки. Голубоватая бумага стандартного формата, черная краска, чуть стертая печать. От "письма" пахло духами Греты и типографской краской. Весьма удачное сочетание маркеров. Яркий образ, предельно лаконичный, но недвусмысленный текст.

В сумочке Греты нашелся нелегальный утилизатор-распылитель, так что еще через минуту в стакане амортизатора не осталось никаких следов женщины, посетившей его несколькими минутами раньше, а мужчине и скрывать было нечего. Залез в бесхозное и не просматриваемое системой безопасности помещение, выкурил трубочку с запрещенной к употреблению на Зайтше смесью, и пошел дальше. Ну, так и было: выкурил и пошел. Прошел через несколько пустых коридоров, чувствуя, как наркотический демпфер успокаивает взбаламученную Гретой нервную систему, миновал две шахты с "подскоками", нырнул, подгадав к рекламной волне, в сияние проекции и пошел себе дальше. Не человек, не личность. Всего лишь часть толпы…

Карл растворился в потоке, как умел он один. Напрочь. Совсем. До полного исчезновения, как, впрочем, и задумывалось. Потеряв индивидуальность, он слился с фоном и не существовал, как личность, целых три часа. Но возник из небытия как раз тогда, когда посадочный модуль третьего класса, а на самом деле убогий челнок с едва живыми компенсаторами инерции, не оторвался от стратосферного крыла и не рухнул – едва ли не в буквальном смысле этого слова, – вниз к приемному комплексу коммуникаций бюджетного курорта Суо в долине одноименной реки. Посадка, несмотря на то, что их пару раз все-таки тряхнуло, прошла штатно, и девяносто семь счастливых отпускников потянулись от все еще попыхивающего жаром челнока к площадкам для флаеров.

"Неуместная экономия, – отметил Карл, окончательно возвращая себе индивидуальность. – Следовало подвести рукав с кондиционированным воздухом и самодвижущимся полом. Деньги небольшие, но люди бы это оценили!"

Он прошел вместе с остальными "счастливцами" к терминалу Агута и загрузился во флаер.

"Хороша!" – отметил он мимоходом.

Молодая женщина с черными, как вороново крыло, волосами, высокая, стройная и смуглая, как квартероны Карибских островов, села в кресло на два ряда впереди. Увы, у нее имелся спутник – скорее всего, муж, – и трое детей, а Карл, как назло, был в деле.

"Еще одна упущенная возможность…"

Как ни странно, даже при том, что он не испытывал никаких эмоций, воображение у Карла было хоть куда. И сейчас он живо представил, как имеет "квартиронку" в зад, но не испытал даже тени разочарования. Половое влечение уступило – "по логике вещей" – основной цели поездки, и Карл смахнул возникший, было, образ в утиль. У него были сейчас дела и поважнее. А женщины… Что ж, женщин, как всегда, было куда больше, чем ему требовалось. Много больше.

Карл покинул флаер на девятой станции, и сразу – едва вступил на платформу, – понял, что успел буквально в последний момент. "Любовников" явно искали и вот теперь, прямо на глазах Карла, обкладывали, создавая внешний периметр. Несколько разномастных флайеров тут и там, пара-другая мужчин и женщин, занятых какими-то как бы совершенно посторонними делами, но Карл сразу узнал "этот неповторимый почерк". Рисунок "оперативного вмешательства" трудно не узнать, кто бы и где бы ни занимался этим проклятым делом.

Карл, не торопясь и, словно бы, в задумчивости, подошел к торговому автомату, всунул в углубление идентификатора свой анонимный платежный инструмент и набрал код. Бутылка воды и порция "зайтшанской горечи". "Горечь" являлась одним из двадцати девяти разрешенных на Зайтше нейростимуляторов, и здоровый мужик, покупающий ее прямо на перроне станции, явно намылился посетить один из ненавязчиво рекламируемых "внешней подсветкой" борделей. Лупанариев же на курорте оказалось, как и следовало ожидать, "до хрена, и больше". Оживленное место – одним словом, но и мужик, приехавший на отдых без бабы, туда первым делом и двинет. Психология, однако.

Карл проглотил "горечь" – она напоминала по вкусу хину, – запил водой, и занялся делом. Откладывать было некуда, да и не за чем. Поэтому Карл уронил бутылку и, рванув с места на максимальной скорости, вырубил трех агентов неизвестной ведомственной принадлежности даже раньше, чем они поняли, что происходит. Впрочем, и после этого невероятно успешного броска, на ногах оставались еще двое – мужчина и женщина, – и они, наверняка, успевали поднять тревогу. Тем не менее, это было лучше, чем ничего, и совсем неплохо для начала.

"Алилуйя!" – подумал Карл, вполне осознанно копируя декадентский стиль Греты.

"В Бога, в душу, мать!" – а вот это была уже Дари, и ее сибирский опыт. С этим кличем ходила в бой пехота Тартарской Народно-Освободительной Армии. Еще они кричали "ура", но Карлу это слово отчего-то не нравилось. Поэтому все-таки "В Бога, в душу, мать!". И понеслось!

Удар стопой ноги в гортань и вообще-то штука неприятная, но если нанести его мыском – на скорости и с соответствующей силой, – можно не только убить, но и голову напрочь снести. Особенно, если обувь правильная. Но обувь у Карла была так себе, поэтому мужчину он не обезглавил, хотя и убил на месте. Не то с женщиной. Агентесса оказалась той еще оторвой. Парировала три удара подряд, и сама дважды едва не добралась до Карла. Причем не абы как, а стильно, уверенно и крайне опасно. Он ее выпады буквально на теле поймал. На своем. Еще полдюйма и все! Сломала бы грудину или плечо. Такая вот крутая баба. Карл с ней мудохался минуты полторы, что для него было уже "за гранью добра и зла", но все-таки уделал. Вбил средний палец в солнечное сплетение, выдернул, уходя от контратаки, стряхнул кровь, и увидел, как теряет цвет лицо женщины. Еще не мертва, но уже в пути. С разорванной диафрагмой и пробитым легким… Если поспешить, можно и вытянуть, но это при условии, что она действительно успела "протрубить в горн". Тогда и "кавалерия" в пути, и "скорая помощь", и плюшки с повидлом…

Карл, не останавливаясь, бросился через площадь к Тридцать третьей линии, где в павильоне Белая Магнолия на пересечении Тридцать третьей с Двадцать шестой как раз и квартировали "любовники". Оба два. И один из них…

"Могу ли я считать его своим братом?" – Вопрос философский, один из тех, что так любил Карл. Одна беда, времени обдумать его, как следует, не оставалось.

Карл пролетел улицу, едва касаясь ногами земли, взлетел – где-то в районе двадцатых номеров – вдоль стены очередного павильона, благо было за что цепляться, и понесся по плоским крышам, перепрыгивая на ходу неширокие перпендикулярные улицы-линии. Ему следовало поторопиться: еще немного и загонщики узнают, что периметр прорван, и значит, он должен был вывести "любовников" "за флажки" раньше, чем капкан захлопнется.