Хлеб
Шрифт:
Остаемся вдвоем. С председателем мы ладим. Конечно, начальства он побаивается, но и с нами, бригадирами, старается отношений не портить. Хочет одного: скорей вырваться отсюда.
— Ну, сдашь? Скорей бы кончал. Хомут тебе готов, а по мне цех скучает.
— Хомут не по моей шее, Николай Иваныч.
— Испытаем… С планом сева не тяни, надо утверждать.
— Как хотите, а в поле «за дедом Мухой» сеять пшеницу больше нельзя, овсюг заел, намечаю под пар.
— Мил человек, как же я проведу столько паров? Ты и Овечий занял травой.
— Овечий считать нечего, там не
— Подведешь ты меня под монастырь, Казаков. Узнают — а-та-та-та, — показывает на кулаках, как нас разотрут.
— «Хозяйство вести — не штанами трясти», как Шевчук говорит.
— Шевчуку теперь говорить можно, а нам — гляди да гляди. Вот ты в промышленности не работал. Там кто скомандовал, с того и спрос. Здесь же ценные указания дают кому только не лень, отвечает всегда колхозник — ремешком. Идиотизм деревенской жизни.
Заглянул в дверь Бакуленко. Я поднялся.
Ребята довезли меня до райкома — единственного двухэтажного здания нашего райцентра.
Борис, ты там гляди — ни на понюх, — строжусь я на всякий случай, — Приедете — стукнете в окно. А может, я у Шевчука буду. Счастливо, мужики.
— Ни пуха ни пера, Григорьевич! — кричит Сережка.
— К черту!
3
Вестибюль райкома. Все как положено: стенд «Догоним Америку по производству молока!», буфет с колбасой и карамелью, в углу у батареи тетки греются, ожидая попутной машины. Объявление: «Вниманию заочников СХИ! Прием экзаменов — в библиотеке парткабинета».
Под дверьми гуртуется-волнуется наш брат заочник: учетчики, бригадиры, народ в валенках, ватных штанах, рослый и сытый, на студентов мало похожий.
— По чему больше гоняет? — спрашиваю знакомого.
— По травополью: в чем вред.
— Вали на Вильямса, — острит кто-то.
— Так ведь — линия, — объясняет первый, — он же не сам. Он простой.
— Казаков тут есть? — подходит к нам девушка. — Вас ищет товарищ Сизов из обкома. Мы в колхоз звонили…
— Где он?
— Наверху, в той комнате, знаете? Да вы сдавайте сперва, я доложу.
— Ну, хлопцы, пускайте без очереди, из обкома ждут.
Верно, Плешко — простой. Отвечаю ему, самому директору института, главе всей областной науки, и робости нет. Симпатичен, располагающе грубоват, кивает на мою скороговорку про то, что…классический плодосменный севооборот, или норфольское четырехполье, состоит из пропашного ярового, клевера и озимого, но порядок полей может меняться в зависимости от того, под озимое или под яровое подсеивается клевер…
— Будет! Зубрил на совесть, видать. Зачетку… Так где работаешь?
— В Рождественке, бригадир.
— Я сам с бригадиров начинал. Хорошее было время… Ну, похвались, Казаков Виктор Григорьевич, какую структуру посевных площадей будешь иметь весной?
Мне охота поделиться с ним — ведь ученый, а не погоняла-уполномоченный, поймет.
— Правду
говорить?— Ну, бреши, если привык, — усмехается.
— Да нет… Понимаете, мы в бригаде из севооборотов выбились, никакого вообще. Зарядили пшеницу по пшенице и — завшивели.
— Что-что?
— Овсюг душит. Одно поле — Овечий бугор — пришлось залужить: эрозия, прямо темно, как метет. Процентов двадцать хотим оставить под пар, столько ж под кукурузу, остальное — зерно…
— «Остальное»! Под зерно — «остальное», а? На хрена они вам сдались, эти пары? — прерывает он, и простота его начинает казаться мне хамством.
— Я ж говорю — засорение…
— А кукуруза на что? Да вы читаете тут материалы, или на старье хотите Америку догонять? Ты посчитай, умник, во что тебе обойдется пар! — берет карандаш, — Сколько ты с него получишь?
— В этом году — ничего, — раздражаюсь и я, — но на будущий — гарантия урожая, поле очищено.
— А области в этом году хлеб и корма нужны! Кукуруза — двести центнеров…
— Да она задохнется в сорняке, кукуруза! — Я злюсь и на себя за идиотскую откровенность, и на него: обманул покладистой внешностью. — Я ее сею на чистых полях!
— Они тут все мальцевщиной заражены! — швыряет он карандаш. — Откуда ты такой скороразумный, из Кургана?
— Неважно. А за поля с меня спрос, раз я бригадир!
— Смотрите какой хозяин выискался! Молоко на губах, а туда же… Все! Надо б тебе двойку, да неохота зачетку портить. Придешь пересдавать. Но когда настоящая структура будет, понял?
Вышел я взбешенный.
По лестнице опускался Сизов.
— Ну, наконец-то, пропащий, — обнял он меня за плечи. — Пошли-ка, пошли, говорить с тобой надо…
— Ну, показывайся! Хорош, раздобрел. Располагайся. Угловая комната, что-то вроде гостиницы для областных работников: кровать с панцирной сеткой, умывальник «мойдодыр», стол с телефоном, старые терракотовые бюсты.
— Да ты что надутый?
— Засыпался. Плешко прогнал меня.
— Хотел нашармака?
— О парах заспорили. За ответ хвалил, а потом…
— А-а, ну ты просто несориентирован. Давай сюда зачетку. Поправим, но на ус намотай.
— Ты что, знаком с ним?
— Есть маленько, — усмехнулся, переодеваясь в синий тренировочный костюм. — Валенки долой, скоро не отпущу. Как мы посмотрим на это?
Путевка на выставку! Заполнена на мое имя. И не верится, так здорово.
— Положительно, — смеюсь я, — Твои старания? Ну, Вадим, угодил, спасибо…
— Ну да, «спасибо», — словно изображает воркотню, запирая дверь на ключ, доставая бутылку коньяку, палочку копченой колбасы, хлеб, сыр, — Оторвутся, понимаете ли, от масс, обрастут мохом-травою, забудут бывальщину, а ты угождай, неуклонно заботься…
Со знанием дела настругал колбасы, налил коньяку.
— Белокаменная их ждет, глаза проглядела, а они с научным миром цапаются. Нельзя так, товарищ! Выправляйте положение. Не «Мартель», но сойдет.
«Сошло», закусили.
— Докладывай, как оно. Наследник — великан?