Хлеб
Шрифт:
Ныне агроном, объясняя свой урожай, к тракторам и комбайнам должен прибавить тома глубоких и честных книг, ночи, отданные выбору верного решения, и незапятнанную совесть работника, имеющего дело с живым.
…Уходил я от Терентия Семеновича с чувством, будто я новобранец старого-старого полка, идущего своим путем немеренные годы, полка, подчас редеющего до взвода ветеранов, но — бессмертного. Уходил, зная за чем пришел.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. 1963 ГОД
1
У правления — возбужденные бабы. Плакат
Парторг на стремянке — прибивает лозунг: «Сделаем десятый целинный урожай рекордным! Будет 500000 пудов отборного хлеба!»
— «Отборного»… Отберут, понимай, у хозяйства?
Мы с председателем Николаем Ивановичем обрабатываем в кабинете Ефима.
— Ну, товарищ Голобородько, некогда, нам в район ехать. Продаешь колхозу корову? — Николай Иванович старается быть твердокаменным.
— Я ж говорю: забирайте вместе с пацанами.
— Гарантируем: колхоз будет продавать молоко.
— Продавать да покупать — то цыганское дело. Пусть в своей стайке стоит.
— Сена не дадим, с кормами туго.
— А нет кормов — на хрена скот скупаете?
— Ты что — не слыхал про рубежи? Семьдесят пять центнеров мяса на сотню га!
— А вы слона купите, сразу будет семьдесят пять. А толку столько же.
— Все дуришь. Я вот сдал корову — и вольный казак. Агроном, — ставит меня в пример, — вовсе без скота.
— Агроному Шевчуки помогают, а вы все равно не жилец тут.
Стою, гляжу в окно. Ефим прав, чего там.
— Ладно, до вечера подумай. Нам ехать пора.
Ушел Голобородько.
— И какой умник выдумал это? — возмущаюсь с глазу на глаз с председателем. — Ведь нам этот скот не прокормить.
— Чует сердце, не убраться мне отсюда добром, — вздыхает председатель. — Ладно, пошли, пора.
Перед правлением парторг спрашивает:
— Гляди, Виктор, ровно?
— Хорошо. Кто отбирать-то будет? — переиначиваю, подражая Ефиму, слово «отборный».
— Эй, черт, где ты раньше… — расстроился парторг, — Надо было — «отличного», что ли…
— Садись, только-только успеем! — торопит председатель, — После, бабоньки, на радиосовещание вызвали.
— Ну, товьсь, агроном, будут нам вязы крутить, — наставляет Николай Иванович дорогой. — Тебе в новинку, так что думай, что сказать.
— Буду говорить, что думаю. Совещание — значит совет.
— Охота быть козлом отпущения? На ком-то одном всех будут учить… Самое важное — что не на тебе.
— Вот каждый только и думает — «пронеси», — отвечаю я.
2
Въезжаем на площадь перед бывшим райкомом. Здесь уже с десяток «газиков», «летучек», у коновязи чьи-то кошевки — дальним пришлось добираться в санях. Собрались соседи, не видевшие друг друга месяц, а то и два; минута вольная, курят, греются на солнце, шутки, побаски, смех. Шоферы, копируя председателей, тоже своим кружком. В каждом кружке, понятно, свой объект беззлобных насмешек.
Николай Иванович за руку здоровается с соседями, представляет меня:
— Вот наш агроном, крестить привез.
— С новичка положено, —
требует некто в собачьих унтах. — По копейке с гектара пашни.— Это уж как водится…
— А то дождь обойдет…
Жмут мне руку, негромко интересуясь у Николая Ивановича насчет моей персоны. («Откуда парень?» — «Да свой, бригадиром был». — «Это тот, из целинщиков, что с Сизовым?»)
— Здравствуйте, степняки! — приветствует, выходя из черной «Волги», Еремеев. Он представляет обком, полувоенный костюм сменен на пальто, шляпу. Только что позавтракал. Вместе с ним Сизов, Плешко и наш новый секретарь парткома. — Как настроение — бодрое?
— К нам на сев, товарищ Еремеев, тянет степь? — вежливо заговаривает наш сосед, седецький Чичик.
— У вас теперь свой вожак, не подводите товарища Щеглова, — выдвинул Еремеев секретаря парткома, — А то по старой памяти придется кой-кого вздрючить, а?
— Думаю, не будет нужды, народ зрелый, — сказал Щеглов. — Докуривайте, товарищи, да в зал, время.
Зал заседаний. На трибуне сундукообразный старый приемник. Из него доносится: «Даю техническую пробу. Раз-два-три-четыре-пять… Проба, проба… Пять-четыре-три-два-раз». У сундука колдуют связисты.
Входят и усаживаются, по обычаю, в дальних рядах. Постепенно говорок стихает.
За стол президиума садятся Еремеев, Плешко со звездой в лацкане, Сизов, Щеглов.
— Товарищи, проходите вперед, тут свободно, — тщетно взывает Щеглов, — Товарищ Чичик, Николай Иванович, а ну подавайте пример.
Переходим поближе.
Минута настала. Щеглов позвонил, стихло. Приемник прокашлялся, булькнул водой из графина и голосом секретаря обкома Кострова заговорил:
— Товарищи. Мы собрали вас перед очень ответственной порой. Не сегодня завтра южные районы приступят к севу. Нынешняя весна необычная. В наших руках теперь такой козырной туз, как пропашная система. «Королеве полей» мы нашли достойного жениха — кормовой боб.
— Это что ж, в самом деле по радио? — интересуюсь у своего председателя.
— Нет, по проводам. Сейчас во всех районах наш брат усядется — и часик как под бомбежкой: в тебя или мимо?
— Мы должны ликвидировать остатки постыдного травополья, — говорил приемник. — Вот в Сазоновском районе, видно, ждут третьего звонка, под житняком, под костром безостым еще держат восемь тысяч гектаров. Мы ведь позвоним, товарищ Сорокин, крепко позвоним, долго будет звон стоять, если не прислушаетесь к советам и указаниям! Не можете решать вопросы — скажите прямо, найдем такого, который решит. А в молчанку играть нечего.
— Достал первого, — со странным азартом шепнул Николай Иванович. И шумок в зале имел тот же смысл — «есть один!».
— Пора дать по рукам и «рыцарям овса», — продолжал приемник, — А таких, что упрямятся, мы будем самих кормить овсом. Торбы привяжем, пусть жуют. (В зале засмеялись, но приемник перебил.) Не смешно, товарищи! Вот колхоз «Знамя труда», председатель Чичик Семен Митрофанович, он сейчас сидит и слушает. И не краснеет, думает: «Это все про других». Не про других! (Чичик растерянно заерзал.) В прошлом году колхоз занимал овсом две тысячи гектаров. Две тысячи! С этой земли можно получить минимум две тысячи тонн отличной кулундинской пшеницы, а что нам дал Чичик? Сор, труху?