столкнулся с бабочкой лоб в лоби как ни странно выжил выжиллежу в сугробе и сугробот крови стал багрово-рыжимлежу в сугробе как во снепрактически уже без телаа дело близилось к веснеи в небе бабочка летела
«Что угодно? Дыни, сливы?…»
На рынке:
– Что хотите, мужчина?
Ст. Ливинский
– Что угодно? Дыни, сливы?Шум, волненья благодать! —Чтобы мама с папой живыбыли снова и опять.Мне угодно, если можно,мелким оптом и вразвес,чтобы
облако творожноплыло в синеве небес.Не жалей, родная, с верхомнасыпай и наливай,чтобы ехал – век за веком —краснопресненский трамвай.Чтобы он застрял в метели,не гремя и не звеня,чтобы ангелы глядели,улыбаясь, на меня.
«как медленно медленно время течет…»
как медленно медленно время течети как вытекает мгновеннорискнешь перекрыть этот краник чем чертне шутит и лопнула венаи хлещет и хлещет и нету концакак нету предела у детствапокуда смертельная бледность лицане выдаст тебя наконец-то
«Не орел – я поставил на решку…»
Не орел – я поставил на решку, —и живу с той поры кочево.Монпансье с табаком вперемешку —я вкуснее не ел ничего.– Ешь, сынок, – говорит дядя Хона,на ладони конфеты держа…И, рыдая, леса похоронносердце резали без ножа.Косогоры, овраги, пригорки,зеленеет речная вода.Горечь сахара, сладость махорки —не забуду уже никогда.– Угощайся. – Спасибо, – еще бы!Угощаюсь, слезами давясь.А под Старою Руссой сугробы,согревая, укутали вас.Небо – спереди. Прошлое – сзади.Посредине – любовь и страдав сорок третьем погибшего дяди,не курившего никогда.
«летним утром на море…»
летним утром на морегрею старые костизабывая о горео разлуке и злостине нарадуюсь геюи еврею и гоюгде хочу там и веюгде хочу там и вою
«Друг, на время февральской стужи…»
Друг, на время февральской стужии отсутствующей землизатяни ремешок потуже,дырку гвоздиком проколи.Затяни, не вернись из рейса,навсегда оставаясь «там»,заодно у плиты согрейся,повторяя «пропан-бутан».Плоскогубцами – ну же! ну же! —над конфоркою гвоздь зажав.Затяни ремешок потужена развалинах трех держав.Не унять предотлетной дрожии невыделанной души…Жженным запахом млечной кожи,затянув ремешок, дыши.
«В прекрасном прошлом было всяко…»
В прекрасном прошлом было всяко:и обожаемая мной,убитая ментом, собака,что стала «болью головной».И первая, в двенадцать с чем-то,неразделенная любовь,что рвется, будто кинолента,надеждой склеенная вновь.И утренний туман над Пиной,и в небе аистов следы,и тихий свет радиоактивной,зашкаливающей руды.Прекрасны тающие стаии перистые облака,где, слава Богу, мы не сталипрекрасным будущим пока.
Элегия
Селедками в бочке трамваямы ехали – шепот и крик!А время, снежинками тая,нам капало за воротник.Дыша табаком, перегаром,в замерзшее глядя окно,мы знали, что это недаром,с неведением заодно.Мы ехали на 23-м;а, может быть, едем ещевсю
ночь и никак не приедем —нам холодно и горячо.Я мертвый, и ты не живая,и звездный пожар над Москвой.И только водитель трамваявсе время вертел головой.
«Страшнее подвала я в жизни не знал ничего…»
Страшнее подвала я в жизни не знал ничего:«Сходи за картошкой, сынок». Не признаешься ведь.Убожество личное и темноты божество,где бомбоубежища дверь зарычит, как медведь.Разбитой – вовек не забудется! – лампочки хруст,и холод подвальный лица моего супротив,и, чтоб не лишиться остатка отсутствия чувств,насвистывал из «Мушкетеров» игривый мотив.Дорога туда и обратно – каких-нибудь пятьминут, даже меньше, а страха – на целую жизнь.«Сходи за картошкой, сынок…» Я в подвале опять.Не дрейфь, поседевший старик! Из последних держись!
«На поминках пьется, как нигде…»
На поминках пьется, как нигде,как ни с кем уже и никогда.Борода склонилась к бороде:жатва скорби, памяти страда.Ну, давай, не чокаясь. Давай.Царствие Небесное. Ага.За окном прогромыхал трамвай,и запела за окном пурга.Запоем и мы про ямщика,с болью не своей накоротке,и прижмется мокрая щекак мокрой нафталиновой щеке.А потом – прогулки по воде,а потом – над головой вода.На поминках пьется, как нигде,как ни с кем уже и никогда.давай по новойтире по прежнейза гроб вишневыйи саван снежный
«На балконе, куря после третьей…»
На балконе, куря после третьей,мы сидели и слушали ветер,и закладывали виражито ли ангелы, то ли стрижи.Говорить ни о чем не хотелось:логос умер, безумствовал мелос,и уже никуда не спеша,говорила с душою душа…Лист кленовый, еще не помятый,ветром сорванный, падает в грязь.По четвертой и сразу по пятойнакатили, за стол возвратясь.И уже о любви, не о боли,черно-белое смотрим кино.То ли дождик за окнами, то лимокрый ангел стучится в окно.
«Она ему читает Чехова…»
Она ему читает Чеховав постели лежа перед сном,на пятом этаже в Орехово —Борисово, где за окномво тьме осенней лесопарковойрастерянная тишина,лишь молния блеснула сваркоюда светит изредка луна.На фоне мглы и неба хмурого —молчанье птиц наперебой,напоминающее Гуроваи разговор с самим собой.Свет выключили. Дождь за окнами.Дом обволакивает тьмой.Счастливые – неодинокимиуснули… Анна! Боже мой!
«Долго взглядом провожали…»
Долго взглядом провожали,как смотрели небу в ротна затеянный стрижамикосметический ремонт.Что ж, пока светло, покаместне стемнело, – расскажи,как заштопывали августпредзакатные стрижи.
III
«Заслушаешься Каравайчуком…»
Заслушаешься Каравайчуком —как будто бы кузнечиком, сверчкомоднажды летней ночью – ночью летней,когда мы дочь зачали и когдасветила нам гурзуфская звезда,где первый миг любви как миг последний.Заслушаешься… Будто бы в глазаглядишь – там зеленеет бирюза,летят века тире песка мгновенья.Лишь музыка безмолвья посреди —пока стучит, стучит, стучит в грудиполночный метроном сердцебиенья.