Хозяин

Отобрав у подстреленного Яном автоматчика «Калаш», я обошел остальных и реквизировал у них магазины. Получилось небогато — запаса они с собой не взяли, видимо, надеясь покончить с нами быстро. Вложив в руку последнего почти опустевший ПМ и поплотнее зафиксировав рукоять в ладони, я вернулся к своему напарнику.

— Собрал? — спросил он, даже не подняв головы.

— Собрал, — кивнул я. — Жиденько как-то. «Калаш» и четыре полупустых магазина. В доме, наверное, еще есть, только мне туда чего-то не хочется. Цепляйся за шею, поползем к машине. — И я наклонился к нему.

Литовец обхватил меня здоровой рукой, в которой все еще сжимал «Маузер», и мы медленно побрели к воротам.

— Невезуха, — пробормотал он. — Сейчас менты нагрянут, повяжут обоих.

— Не о том беспокоишься, — одернул я. — Лучше о бабе своей подумай. Каких люлей она тебе выпишет, когда ты к ней весь такой раненный вернешься. Здесь, друг, плечом и ляжкой не отделаешься. Здесь тяжелая контузия светит.

— Ох, заткнись, — огорчился Ян, и я заткнулся. Так и ковыляли дальше молча.

Идти было неудобно. Карманы, набитые всяким барахлом, — в основном, автоматными магазинами, — отчаянно стремились стянуть брюки в район колен. Но я стойко не обращал на это внимания. Довел Литовца до машины, долго рылся в поисках ключа и, наконец, отпер дверь.

— Посиди пока здесь, — сказал я, не без труда пристроив его на переднем сиденье. Литовец с явным облегчением откинулся на спинку и уставился в потолок. Я спрятал автомат и магазины в багажник, вернулся к нему и осторожно вынул из ладони «Маузер». — Дай-ка мне. Пойду, Комика посмотрю. Он, вроде, убежал, но хрен его знает — может, вернулся. С дурака станется.

Ян промолчал. Видимо, тратить силы на разговор ему не хотелось. Или уже не моглось. Я быстрым шагом вернулся во двор особняка, нашел один из трупов и, вложив «Маузер» в его руку, сжал пальцы. Идиотизм, конечно, но кто знает — может, сработает. А может, родная милиция в этом дерьме вообще ковыряться не будет, вполне удовлетворившись тем фактом, что братва перестреляла друг друга.

— Комик! — вполголоса позвал я, выпрямившись. — Комик, ты здесь? Или ты совсем убежал?

Видимо, он убежал окончательно. В то, что его подстрелили, как-то не верилось. Смертельно раненные так высоко не прыгают и с такой скоростью не бегают. Спорт — не для них. Я махнул рукой и пошел назад. К тому же где-то вдалеке заверещали сирены. Пришло время уносить ноги.

15

— Слышь, Мишок, а ты что, правда диверсант? — спросил Литовец. Он все так же сидел, откинувшись на сиденье и таращась в потолок, и белая рубаха все больше и больше краснела. Проносящиеся мимо фонари бросали на нее быстрые тени, так что зрелище было слегка апокалипсическим.

— Чего? — не сразу понял я.

— Ты Кару сказал, что диверсантом был. Это правда?

— Давно уже нет, — я отрицательно мотнул головой. — К тому же я подписку давал, так что ты никому не говори о том, что слышал. А то Родина меня не забудет. Ты ведь не хочешь, чтобы обо мне Родина лишний раз вспоминала? Ты ведь друг мне?

Он был мне друг, я это знал, но Родины опасался. Поэтому и подстраховался. Жаль, Комика предупредить не успел. По-хорошему, с него, болтуна и идиота в одном флаконе, и надо было начинать. Хотя, с другой стороны, кто ему поверит, начни он трепаться? С его-то репутацией…

— А чего ж ты, диверсант хренов, так плохо стреляешь? — Литовец попытался хохотнуть. Не получилось, и он закашлялся.

— А ты что, думаешь — нас там стрелять сильно учили? — усмехнулся я. — Диверсия — это тихая пакость противнику. А стрельба не может быть тихой по определению. Зато видел бы ты, как я ножики метаю! Ладно, Ян, забудь. И заткнись — тебе лучше не разговаривать.

Он меня послушался. Временно. Пару минут просидел молча, набираясь сил для новой словесной атаки. А заодно подбирая для нее тему. За темой, впрочем, далеко ходить не пришлось:

— А куда Комик делся?

— А хрен его знает, куда он делся. Самому интересно, — честно ответил я. — Когда он после тебя на крыльцо вышел, в него стрелять начали. А когда в него стрелять начали, он сквозанул куда-то. Я даже не заметил, куда. Может, с перепугу в другое измерение провалился.

— Это ты брось, — не поверил Литовец. — Кому он там нужен? Там своих придурков хватает.

— Заткнись, Литовец! — сказал я. — Тебе сейчас лучше молчать, говорю же.

— Сам заткнись, — возразил он. — Может, когда я болтаю, мне не так больно. Ты меня домой везешь?

— Сдурел, что ли? Хочешь, чтобы твоя баба с детишками на всю оставшуюся жизнь заиками остались?

— Не хочу, — Ян помолчал, потом добавил: — А все равно когда-нибудь домой надо будет ехать.

— Когда-нибудь — понятие растяжимое. Сперва тебя подлатать маленько надо.

— Где? — он усмехнулся. — И кто этим заниматься будет? Ты, что ли? Вас, диверсантов, медицине тоже учили?

— Учили, — рассердился я. — Немножко. Я могу жгут тебе на ляжку наложить. А могу и на глотку, чтобы трепался поменьше. И забудь ты про диверсанта! Не говорил я Кару ничего подобного. А везу я тебя в больницу, если очень интересно.

— Точно, сдурел? — Литовец встрепенулся и даже попытался переменить положение. Но простреленные ляжка и плечо помешали, и он снова бессильно откинулся на сиденье. — Медики о каждом огнестреле в ментуру должны докладывать. Вот стуканут — и будем мы с тобой завтра рассвет в каталажке встречать.

— Не льсти себе! — огрызнулся я. — «Мы с тобой»! Тебя в любом разе в лазарет первым делом определят. Таких увечных в каталажку не закатывают. Нет, Ян. Я в больницу за доктором еду. У меня там, типа, блат.

Литовец промолчал. Кажется, удовлетворился объяснением. К тому же, мы уже почти добрались до места назначения — я выруливал к огромному зданию областной больницы.

Припарковавшись и вынув ключ из замка зажигания, я сказал:

— Ладно, Ян. Я пока схожу быстренько, а ты не грусти. В бильярд карманный поиграй, то, се.

Литовец снова не отозвался. Я посмотрел на него и почувствовал себя весьма нехорошо. Потому что глаза у Яна были закрыты, а голова безвольно свешивалась на грудь.

— Черт! — удивленно выругался я. — Говорил — не хрен ехать со мной! А ты — «разборки, разборки»! Не хватало еще, чтобы ласты склеил! — и, выскочив из машины, бегом бросился ко входу.

Дверь оказалась заперта изнутри. Учитывая поздний час это, наверное, было неудивительно. Но в прошлый раз меня здесь так хорошо — я бы даже сказал, — радушно, встретили, поэтому нынешнее препятствие вызвало серьезный приступ раздражения. И я довольно громко принялся колотить по двери кулаком.