Хранитель

Капитан был обычного телосложения мужчина, лет пятидесяти. Одет он был в форму, которая мешковато на нём сидела. Звали его Анатолий Сергеевич Пинкертон, виски его были покрыты сединой, а на затылке начинала зарождаться лысина. Лицо у него было умное, во всяком случае Ручкину очень хотелось на это надеяться. Пётр Алексеевич уже целый час рассказывал события предыдущего дня, и ему начинала надоедать эта беседа.

– Значит, версию об аномалии вы исключаете? – спросил капитан.

– Абсолютно.

– Ну тогда всё ясно, это Фрол.

– Фрол! Точно! – воскликнул Семёнов. – Ну я ему задам, это же надо, человека по голове бить, ну негодяй!

– Кто такой этот Фрол? Местный криминальный авторитет? – спросил Ручкин.

– Да господь с вами, Пётр Алексеевич, – ответил страж порядка. – У нас тут места тихие, преступления практически не случаются. Фрол – это наш дворник. Влюблён он в Зинку до безумия, а та ему взаимностью не отвечает. Ревнует страшно. В прошлом году одного учёного чуть на берёзе не повесил.

– Так я, видимо, с ним уже знаком.

– Вот как? И при каких обстоятельствах?

– Возле магазина виделись.

– Вот как. Тогда я сейчас прикажу, и его мигом сюда доставят. А пока, может, чайку?

Капитан отдал приказ, и мужчины начали пить чай, ожидая, когда доставят злодея. Чай оказался с коньяком.

– А разрешите вопрос, Анатолий Сергеевич? – спросил журналист.

– Разрешаю.

– А почему у вас там собака сидит за решёткой?

– Так она Анну Серафимовну на днях за ногу укусила. Анна Серафимовна очень сильно ругалась, грозилась написать президенту. Вот и пришлось принять меры. А что поделать, закон суров – но такой закон. Будь ты хоть человек, хоть собака, а перед законом все равны. Вот и пришлось дать Шарику пятнадцать суток.

В дверь постучались, и в комнату ввели Фрола.

– Ну и зачем ты это сделал? – спросил Пинкертон, глядя на задержанного.

Фрол был явно растерян и подавлен. Он трусливо взирал на находящихся в кабинете людей.

– А что он, это, того.

– Чего того?

– Ну, к Зинке моей подкатывал.

– Ах ты, морда! – закричал мэр на Фрола. – Вот сейчас напишет Пётр Алексеевич на тебя заявление, и сядешь ты в тюрьму.

– Я больше так не буду, – по-детски загундосил здоровяк. – Люблю её очень, вот и приревновал.

– И что теперь, сразу человека по голове бить? – спросил капитан. – Да ещё ночью, со спины, эх ты!

– Простите меня, – чуть не плача сказал Фрол и опустил глаза в пол.

– А что, Пётр Алексеевич, – взял слово Сёменов. – Может, простим его, а? Он так-то человек хороший, дворник отменный, свою работу знает на отлично. Мозгов только у него маловато, от любви страдает. Простим, а?

– Простим, – ответил Ручкин. А про себя подумал: – Да делайте вы тут что хотите. Я-то уеду, а вам тут жить. А пока потерпим.

Всё-таки он был очень умный журналист и за свою жизнь уяснил, что нечего лезть со своим уставом в чужой монастырь.

– Пошёл вон отсюда, – зашипел капитан.

Фрол мигом растворился.

– А может, что покрепче? – спросил Захар Аркадьевич. – Так сказать, за удачное расследование и на поправку здоровья. У вас есть что-нибудь, Анатолий Сергеевич?

– Обижаете! – произнёс капитан и достал из сейфа бутыль коньяка.

Дальнейший день прошёл в застолье и песнях. Пинкертон, как оказалось, обладал очень приятным баритоном. Пётр Алексеевич долго уговаривал капитана отпустить Шарика, но тот был непреклонен. Наконец к вечеру просьба была удовлетворена и Шарик, весело виляя хвостом и гавкая, побежал на улицу, по дороге описав колесо полицейской машины. Везли журналиста в этот раз на уазике с мигалками. Затем уложили на кровать и вновь заботливо накрыли одеялом.

День пятый

Школа

Проснулся Пётр Алексеевич в плохом настроении. Нет, ему уже не было так плохо от большого количества выпитого накануне, видимо, организм потихоньку адаптировался. Просто ему до чертиков надоело это место. Он, один из известных журналистов Москвы, с таким трудом добился аккредитации на красную землю, рассчитывая раскрыть тут великие тайны и донести о них миру, получив славу мирового масштаба. А по факту четыре дня в какой-то глухомани, где он только пьёт, и совсем никаких сенсаций. От красного цвета земли в глазах уже рябило до тошноты. Отсутствие удобств раздражало не сильно, так как он часто бывал в многочисленных командировках и приходилось видеть условия и похуже. Раздражало отсутствие интернета, связи, да и банально телевизора. Как бы он хотел сейчас выпить кофе с сигарой, включить интернет. Ему до боли, до ломоты в костях не хватало информации. Ручкин поймал себя на мысли, что находится в информационном вакууме и даже понятия не имеет, что творится в мире. А вдруг война? А вдруг ядерная? Вдруг уже давно все погибли и не осталось ничего живого на земле. А тут тишина. И земля. Красная земля. Пётр Алексеевич поймал себя ещё на одной мысли, что всё тут какое-то сюрреалистичное. Порой создавалось впечатление, что все жители – актёры провинциального театра и играют какой-то дешёвый спектакль. Хотя, с другой стороны, если взять любой небольшой населённый пункт страны, изолировать его от благ цивилизации, то он в конце концов превратится в некое подобие Красного Богатыря.

Размышляя об этом, Ручкин решил, что по возвращении домой обязательно напишет обо всём этом книгу. Именно книгу. После этой мысли настроение его улучшилось и он бодро встал с кровати.

За окном раздался знакомый вой сирены. Через минуту в дом вошёл улыбающийся мэр.

– Доброе утречко, Пётр Алексеевич!

– Доброе, Захар Аркадьевич.

– Я смотрю, вы уже проснулись, а я вам тут гостинчика принёс. Вот тут курочка запечённая, супруга моя готовила, извольте отведать.

– Спасибо, Захар Аркадьевич, – произнёс журналист и взял в руки вкусно пахнущий свёрток.

– Я вот что хотел сказать, Пётр Алексеевич, событие у меня завтра радостное.

– Какое же? – спросил Ручкин, жуя курицу. Курица была отменная.

– А такое! Дочка моя единственная, Настасьюшка, замуж завтра выходит.

– Поздравляю, поздравляю. А что жених? Хорошая партия?

– Очень! Военный! Полковник!

– Ммм… серьёзный, наверное, мужчина!

– Ещё бы! Недавно двадцать пять лет исполнилось.

Ручкин чуть было не подавился курицей и с удивлением произнёс: – Неожиданный карьерный взлёт.

– Ну да, – замялся Семёнов. – Тут ведь как получилось, служил он тогда в армии и как-то раз приехал в увольнительную, благо часть недалеко. А тут такое событие, земля красная, обратно-то его в часть не пустили, вот и получается, что формально он на службе. А так как он здесь единственный действующий военный, значит, он и сам себе командир. Вот и повысил он сам себя. Не сразу, конечно, постепенно. Так за пять лет до полковника и дорос. На большой земле тоже решили: военный, ну и пусть им и остаётся. Ему даже довольствие платят, правда, как рядовому, но это уже мелочи. Так что приглашаю вас завтра на торжество!

– Спасибо, Захар Аркадьевич, признаться, тронут, непременно приду.

– Сегодня я уж вас занять не смогу, – произнёс мэр. – Сами понимаете, готовиться надо. Вы тут не скучайте, к Самуилу Степановичу сходите в школу, а то он там совсем загрустил, а я побегу.

– Да-да, конечно.

На том и расстались. Пётр Алексеевич доел курицу, попил чаю и решил до обеда вздремнуть.

Проснулся он в прекрасном расположении духа. Всё-таки хороший завтрак, а потом дообеденный сон – одно из лучших лекарств от хандры. Ручкин неспешно собрался и пошёл в сторону школы, насвистывая по пути весёлую песенку.