Христа распинают вновь
Шрифт:
— Ну-ка, иезуит, подойди поближе.
Но пономарь побоялся ручищ попа и отошел подальше, в угол.
— И самое страшное…
— Самое страшное? Говори, проклятый, выкладывай поскорее!
— Самое страшное, дорогой отче… Но мужайся, все мы люди, все умрем…
Поп схватил железную табакерку и бросил ее в голову пономаря. Но тот пригнулся, табакерка с грохотом стукнулась о дверь, и тонко нарезанный табак рассыпался по полу.
— Говори, а то встану, изобью тебя до смерти, несчастный! Итак, самое страшное?
— Как,
Поп не в силах был больше сдерживаться. Отбросив простыни, он спрыгнул на пол и набросился на пономаря. Но тот ухитрился сделать баррикаду из стола и двух стульев и за нею чувствовал себя в безопасности.
— Его убили, — пробормотал он плаксиво.
— Кто? Кто? — взревел поп, и из его ран на голове снова закапала кровь. — Кто его убил?
— Не знаю, отче. Где мне знать, несчастному? Говорят, его нашли в канаве с разбитой головой… В него швырнули большой камень, сделали из его головы пирог с начинкой и теперь он лежит во дворе Патриархеаса.
— А ты никого не подозреваешь, Хараламбис? Есть у тебя кто-нибудь на примете?
— Что тебе сказать, отче? Никого… Но, правда… Может быть…
— Что — правда?.. Что — может быть?.. А ну-ка, вспомни хорошенько! Ты — человек умный, ты что-нибудь, наверно, знаешь…
Поп подошел, отодвинул стулья и стол и с деланной лаской положил руку на плечо пономарю.
— Ты должен знать! Не может быть, чтоб не знал… Ты думаешь, что это…
— Э-э… э… вроде я что-то видел краешком глаза, э-э… но э…э… я не хочу согрешить…
— Не бойся ада, я здесь… Говори смело… Я тоже о нем подумал. Сатана! Ты его видел? Видел своими глазами?
Несчастный пономарь молчал. Он боялся попа, но боялся и ада. Он чувствовал, что совсем погиб.
Поп с силой потряс его.
— Ты будешь свидетелем, — сказал он ему. — Помоги мне, ты ведь знаешь, как я тебя люблю! Помоги мне одеться, я разыщу агу и отомщу за кровь брата. Значит, ты его видел, видел собственными глазами!
— Как тебе сказать, отче? Вроде видел, вроде и не видел.
Разозленный поп поднял руку. Пономарь съежился.
— Ты его видел, проклятый? Почему ты скрываешь?
Пономарь поднял глаза и увидел над собой занесенный кулак.
— Отче, — крикнул он, — дай мне время собраться с мыслями!
— Хорошо, жду.
«Я сказал, что видел его, — подумал пономарь. — Но кого — я не сказал. Значит, я не беру никакого греха на свою душу. А тогда что я теряю, если скажу: видел?»
Он успокоился и закричал:
— Я его видел, отче, я теперь вспомнил. Я его видел собственными глазами. Клянусь, я его видел, когда поп Фотис повалил тебя на землю и прижал коленом…
— Ладно, ладно, не об этом сейчас речь! Замолчи! Я тебе сказал, помоги мне одеться… Главное, что ты видел его, антихриста. Ты и не знаешь, какую услугу оказываешь христианству!
Пономарь, обрадовавшись, схватил штаны,
носки, подрясник и начал одевать толстого попа. Потом обул его, надел ему на голову камилавку и, довольный, вывел его на улицу.— Отведи меня в конак… Тише! Да не торопись же, проклятый! А теперь ступай скажи, чтобы прах учителя перенесли в церковь.
Ага уже собирался сесть на лошадь. И в этот момент увидел, что к нему, пошатываясь, еле волоча ноги, идет поп Григорис с забинтованной головой. Ага громко захохотал.
— Что за вид у тебя, поп? — крикнул он. — Кто тебе разбил голову?
— Справедливости, дорогой ага! — закричал поп, протягивая руки к аге. — Отмщения! Это Манольос! Он поднял на ноги Саракину, он поджег наше село, он разбил мне голову и убил моего брата-учителя. У меня есть свидетели! Ты представитель турецкой власти в Ликовриси. Я прихожу к тебе и простираю руки — я прошу справедливости и мести! Передай мне Манольоса, чтобы я судил его. Этого требует все село!
— Да не кричи ты, поп, совсем меня оглушил. Ну, садись. Марфа подаст тебе кофе, чтобы ты пришел в себя! Все идет как надо, вы ведь греки, и головы у вас греческие, ударяются одна о другую и разбиваются! Все идет как надо!
— Отдай нам Манольоса! — снова закричал поп, прислоняясь к стене, чтобы не упасть.
Подбежала Марфа, пододвинула к нему стул и помогла сесть. Ага медленно надел патронташ, навесил на себя пистолеты с серебряными ручками, взял плеть.
Открылась дверь. Вошел босой старичок, сгорбленный, измятый, с обгоревшими волосами и бородой, с кровавыми подтеками на лице и руках. Он перебежал двор и упал в ноги аге.
— Дорогой ага, — закричал он, — помоги!
— Слушай, а ты случайно не дед Ладас? — спросил ага, пнув его ногой. — Что за рожа у тебя? Где ты ее приобрел?
— Меня сожгли, дорогой ага! Распороли бурдюки и разбили бочки, сожгли мои сундуки, одежду, мое сердце!
— Кто же?
— Манольос! Манольос, большевик!
— У нас есть свидетели, дорогой ага! — закричал и поп. — Его видел Панайотарос, его видел пономарь… я тоже его видел!
— Сожги его, дорогой ага, сожги его так же, как он сжег меня, — плаксиво затянул старик Ладас. — Разложим в центре площади костер, швырнем его туда, обольем смолой и подожжем!
Ага почесал затылок и, обеспокоенный, сплюнул на землю.
— Вот еще беда! Вот еще беда!.. — пробормотал он. — Будьте вы все прокляты, греки!
Он ходил взад и вперед по двору, стегая воздух плетью. И чем сильнее хлестал, тем больше злился.
— Клянусь Мохаммедом, — наконец заревел он. — Я прикажу схватить вас всех подряд — попов, старост, большевиков — и повешу вниз головой!
Он услышал скрип ворот и обернулся.
Прихрамывая, без фески, с одним только пистолетом за поясом, оборванный, в запачканной кровью и грязью одежде, с опухшим и посиневшим от побоев лицом, вошел Панайотарос.