Христославы

— Ахъ, ты корыстный! корыстный! Маленькій, а смотри какой корыстный, — сказалъ кучеръ.

— Даромъ зачмъ-же?.. — проговорилъ Никитка, вбжалъ въ подъздъ черной лстницы и сталъ взбираться по ступенькамъ на чердакъ къ Давыдк, гд Давыдка жилъ съ отцомъ своимъ слесаремъ и матерью, ходящей поденщицей по стиркамъ.

На чердакъ онъ вбжалъ запыхавшись. Многочисленная семья слесаря была уже вставши. Ревли маленькіе ребятишки. Мать варила въ русской печк на шестк кофе на таган, подкладывая подъ таганъ щепокъ. Самъ слесарь въ опоркахъ на босую ногу сидлъ у стола, на которомъ горла лампа, и кормилъ кашей плачущаго ребенка.

— Здравствуйте, — сказалъ Никитка. — Я за Давыдкой. Давыдка дома?

— Сейчасъ придетъ. Онъ въ булочную за сухарями посланъ, — отвчала мать Давыдки.

— Пора ужъ Христа славить идти.

— Вернется изъ булочной, такъ и пойдете, — проговорилъ слесарь. — Покажи-ка звзду-то…

— Звзда хорошая, только не вертится. Нашъ Кузьмичъ хотлъ ее сдлать мн, чтобъ вертлась, но не смогъ.

— Живетъ и эта…

— Дяденька, голубчикъ, нтъ-ли у васъ стерлиноваго огарочка для Давыдки, а то все я, да я?.. Моя и звзда, мой и огарокъ, а отъ Давыдки ничего… — просилъ Никитка.

— Откуда у насъ огарки! Видишь, керосинъ горитъ.

— Ну, что-жъ это такое! Идемъ вмст, а отъ Давыдки ничего…

— А какъ-же бы ты одинъ-то пошелъ? Нешто одному пть сподручно? — спросилъ слесарь. — Фасону настоящаго не выйдетъ, коли одинъ. По одному христославы не ходятъ. Еще и двухъ-то мало.

— Я не просилъ-бы, дяденька, но у меня огарокъ малъ. Весь сгоритъ, такъ какъ намъ тогда?

— Ну, и безъ огня хорошо! Сгоритъ — и безъ огня славить будете.

Прибжалъ Давыдка съ сухарями въ корзинк.

— Пришелъ? А я тебя ужъ давно жду, — проговорилъ онъ, увидавъ Никитку, поставилъ корзинку на столъ и прибавилъ:- Я одвшись, я давно уже готовъ даже въ пальт. Пойдемъ.

— Да выпей ты, пострленокъ, прежде хоть кофею-то съ сухариками, — сказала мать.

— Нтъ, маменька, мы пойдемъ. А три сухаря я съ собой… По дорог съмъ.

Давыдка закусилъ одинъ сухарь, два другіе опустилъ въ карманъ пальто и выбжалъ съ Никиткой на лстницу.

— Булочникъ ждетъ насъ, — сказалъ Давыдка Никитк. — Я сказалъ ему, что мы придемъ Христа славить. Онъ сказалъ, что по сладкой булк намъ дастъ.

Они стали спускаться съ лстницы.

«Христосъ раждается, славите,»

заплъ Никитка, репетируя.

Давыдка сталъ ему подтягивать.

II

Въ нижнемъ этаж отворилась дверь на лстниц. Дворникъ Панкратъ въ новой полосатой шерстяной фуфайк и чистомъ передник выносилъ изъ кухни ведро разныхъ отбросовъ, накопившихся съ вечера.

— Съ праздникомъ, дяденька Панкратъ! — хоромъ крикнули ему Никитка и Давыдка.

— А, христославы! — откликнулся дворникъ. — Ну, здравствуйте, здравствуйте! и васъ съ праздникомъ… Куда? По жильцамъ?.. Да спятъ еще вс.

— Прежде по лавкамъ норовимъ.

— Зайдите въ полковницкую-то кухню. Тамъ вс вставши, кофе пьютъ.

Панкрата распахнулъ двери въ кухню и крикнулъ:

— Надо вамъ христославовъ? Христославы на лстниц. Давыдка слесаревъ и Никитка.

— Ну, что-жъ… пусть зайдутъ, — послышалось изъ кухни. — Трешенку дадимъ.

Никитка ужъ чиркалъ спички о коробку и зажигалъ звзду.

Вотъ они въ кухн. За большимъ некрашенымъ кухоннымъ столомъ, наполовину накрытымъ красною скатертью, сидли за кофеепитіемъ кухарка — полная женщина, молодой лакей — тщедушный человкъ съ усами и по утреннему не во фрак, а въ гороховомъ пиджак и горничная — рябоватая женщина. Горничная разсматривала подаренную ей съ вечера съ елки господами шерстяную матерію и говорила кухарк:

— Какъ хочешь, Афимья, а твоя матерія, что теб подарили, куда лучше. Твоя, прямо я скажу, на пятіалтынный въ аршин дороже.

— Полно, полно теб. Въ чужихъ рукахъ всякій кусокъ больше кажетъ, — отвчала кухарка.

Христославы стали передъ образомъ и задли «Христосъ раждается», потомъ «Два днесь»… Кухарка выдвинула ящикъ въ кухонномъ стол и гремла мдяками, перебирая ихъ. Наконецъ, христославы кончили пть, поклонились и произнесли:

— Съ праздникомъ!

— Спасибо, спасибо, и васъ также… — отвчала кухарка. Вотъ вамъ три копейки… Спрячьте.

Давыдка посмотрлъ на трехкопечную монету и сказалъ лакею:

— Анисимъ Павлычъ, прибавь и ты хоть что-нибудь.

— По загривку — изволь, — проговорилъ лакей.

— Зачмъ-же по загривку-то? вступилась за христославовъ кухарка. — Дай имъ мдячекъ.

— Ну, вотъ… Изъ какихъ доходовъ? Я съ лавочниковъ на праздникъ не получалъ.

— Съ гостей сегодня получишь. У каждаго свой доходъ.

Лакей вынулъ изъ брючнаго кармана портмоне, долго рылся въ немъ, нашелъ дв копйки и далъ мальчикамъ.

— Дай имъ и за меня, Афимьюшка, дв копйки. Я посл теб отдамъ, — сказала горничная кухарк.

Христославы вышли на лстницу.

— Семь копекъ все-таки… — проговорилъ Давыдка и спросилъ Никитку, который взялъ деньги:- Сейчасъ подлимся?

— Ну, вотъ… Делжку будемъ длать по окончаніи. Я буду въ карманъ складывать, а потомъ и отдамъ теб половину.

— А не зажилишь?

— Вотъ лшій-то! Самъ безъ звзды, самъ безъ огарка и такія слова!.. — попрекнулъ Никитка Давыдку.

Изъ полковницкой кухни они прямо побжали въ булочную. Въ булочной за прилавкомъ стоялъ толстый булочникъ къ блой рубах съ засученными по локотъ рукавами и въ бломъ передник. Нарочно, для ансамбля, должно быть, у него бллась и щека краснаго лица, вымазанная мукой. Онъ самъ и его жена, тоненькая, вертлявая и нарядная, съ розовымъ бантомъ на груди, отпускали покупателямъ сухари и булки. Булочница была полная противоположность своего мужа и въ довершеніе всего русская, тогда какъ самъ булочникъ былъ нмецъ, хотя и обрусвшій.

— Съ праздникомъ, Карлъ Иванычъ… — заговорили христославы и, вставъ передъ ремесленными и торговыми правами, заключенными въ рамку, подъ стекло, запли «Христосъ раждается» и «Два днесь»… Булочникъ и булочница, не останавливаясь, продолжали отбирать булки и сухари покупателямъ, а когда христославы кончили пть, булочникъ далъ имъ по сахарной булк и пятачокъ и сказалъ:

— Ну, уходите, уходите. И такъ тсно…

Изъ булочной христославы прошли въ мелочную лавочку. Въ лавочк покупателей совсмъ еще не было. Лавочникъ, прифрантившійся для праздника въ новый синій кафтанъ, кончалъ свой туалетъ. Заколупнувъ изъ кадки русскаго масла, онъ только что смазалъ себ волосы и теперь расчесывалъ ихъ гребнемъ. Христославы, поздравивъ его съ праздникомъ, запли передъ темной иконой стараго письма, передъ которой теплилась хрустальная висячая лампада. Оставивъ расчесывать волосы, лавочникъ и самъ съ ними плъ козлинымъ голосомъ. Когда ирмосъ и кондакъ были пропты, спросилъ христославовъ: